Народные сказки



Сказки Гофмана Щелкунчик и Мышиный Король (Часть 1)


ЕЛКА
   
    Двадцать четвертого декабря детям советника медицины Штальбаума весь день
    не разрешалось входить в проходную комнату, а уж в смежную с ней гостиную
    их совсем не пускали В спальне, прижавшись друг к другу, сидели в уголке
    Фриц и Мари. Уже совсем стемнело, и им было очень страшно, потому что в
    комнату не внесли лампы, как это и полагалось в сочельник. Фриц
    таинственным шепотом сообщил сестренке (ей только что минуло семь лет), что
    с самого утра в запертых комнатах чем-то шуршали, шумели и тихонько
    постукивали. А недавно через прихожую прошмыгнул маленький темный человечек
    с большим ящиком под мышкой; но Фриц наверное знает, что это их крестный
    Дроссельмейер. Тогда Мари захлопала от радости в ладоши и воскликнула:
   
    - Ах, что-то смастерил нам на этот раз крестный?
   
    Старший советник суда Дроссельмейер не отличался красотой: это был
    маленький, сухонький человечек с морщинистым лицом, с большим черным
    пластырем вместо правого глаза и совсем лысый, почему он и носил красивый
    белый парик; а парик этот был сделан из стекла[1], и притом чрезвычайно
    искусно. Крестный сам был великим искусником, он знал толк в часах и даже
    умел их делать. Поэтому, когда у Штальбаумов начинали капризничать и
    переставали петь какие-нибудь часы, всегда приходил крестный Дроссельмейер,
    снимал стеклянный парик, стаскивал желтенький сюртучок, повязывал голубой
    передник и тыкал часы колючими инструментами, так что маленькой Мари было
    их очень жалко; но вреда часам он не причинял, наоборот - они снова оживали
    и сейчас же принимались весело тиктикать, звонить и петь, и все этому очень
    радовались. И всякий раз у крестного в кармане находилось что-нибудь
    занимательное для ребят: то человечек, ворочающий глазами и шаркающий
    ножкой, так что на него нельзя смотреть без смеха, то коробочка, из которой
    выскакивает птичка, то еще какая-нибудь штучка. А к рождеству он всегда
    мастерил красивую, затейливую игрушку, над которой много трудился. Поэтому
    родители тут же заботливо убирали его подарок
   
    - Ах, что-то смастерил нам на этот раз крестный! - воскликнула Мари.
   
    Фриц решил, что в нынешнем году это непременно будет крепость, а в ней
    будут маршировать и обучаться ружейным приемам прехорошенькие нарядные
    солдатики, а потом появятся другие солдатики и пойдут на приступ, но те
    солдаты, что в крепости, отважно выпалят в них из пушек, так что поднимется
    шум и грохот.
   
    - Нет, нет, - перебила Фрица Мари, - крестный рассказывал мне о прекрасном
    саде. Гам большое озеро, по нему плавают чудо какие красивые лебеди с
    золотыми ленточками на шее и распевают красивые песни. Потом из сада выйдет
    девочка, подойдет к озеру, приманит лебедей и будет кормить их сладким
    марципаном
   
    - Лебеди не едят марципана, - не очень вежливо перебил ее Фриц, - а целый
    сад крестному и не сделать. Да и какой толк нам от его игрушек? У нас тут
    же их отбирают. Нет, мне куда больше нравятся папины и мамины подарки: они
    остаются у нас, мы сами ими распоряжаемся.
   
    И вот дети принялись гадать, что им подарят родители Мари сказала, что
    мадемуазель Трудхен (ее большая кукла) совсем испортилась: она стала такой
    неуклюжей, то и дело падает на пол, так что у нее теперь все лицо в
    противных отметинах, а уж водить ее в чистом платье нечего и думать.
    Сколько ей ни выговаривай, ничего не помогает. И потом, мама улыбнулась,
    когда Мари так восхищалась Гретиным зонтиком. Фриц же уверял, что у него в
    придворной конюшне как раз не хватает гнедого коня, а в войсках маловато
    кавалерии. Папе это хорошо известно.
   
    Итак, дети отлично знали, что родители накупили им всяких чудесных подарков
    и сейчас расставляют их на столе.
   
    Совсем стемнело. Фриц и Мари сидели, крепко прижавшись друг к другу, и не
    смели проронить ни слова; им чудилось, будто над ними веют тихие крылья и
    издалека доносится прекрасная музыка. Вдруг светлый луч скользнул по стене.
    И в то же мгновение прозвучал тонкий серебряный колокольчик: динь-динь,
    динь-динь! Двери распахнулись, и елка засияла таким блеском, что дети с
    громким криком "Ах, ах!" замерли на пороге.
   
    ПОДАРКИ
   
    Я обращаюсь непосредственно к тебе, благосклонный читатель или слушатель, -
    Фриц, Теодор, Эрнст, все равно как бы тебя ни звали, - и прошу как можно
    живее вообразить себе рождественский стол, весь заставленный чудными,
    пестрыми подарками, которые ты получил в нынешнее рождество, - тогда тебе
    нетрудно будет понять, что дети, обомлев от восторга, замерли на месте и
    смотрели на все сияющими глазами. Только минуту спустя Мари глубоко
    вздохнула и воскликнула:
   
    - Ах, как чудно, ах, как чудно!
   
    А Фриц несколько раз высоко подпрыгнул, на что был большой мастер. Уж,
    наверно, дети весь год были добрыми и послушными, потому что еще ни разу
    они не получали таких чудесных, красивых подарков, как сегодня.
   
    Большая елка посреди комнаты была увешана золотыми и серебряными яблоками,
    а на всех ветках, словно цветы или бутоны, росли обсахаренные орехи,
    пестрые конфеты и вообще всякие сласти. Но больше всего украшали чудесное
    дерево сотни маленьких свечек, которые, как звездочки, сверкали на темных
    ветках, и елка, залитая огнями и озарявшая все вокруг, так и манила сорвать
    растущие на ней цветы и плоды. Вокруг дерева все пестрело и сияло. И чего
    там только не было! Не знаю, кому под силу это описать!.. Мари увидела
    нарядных кукол, хорошенькую игрушечную посуду, но больше всего обрадовало
    ее шелковое платьице, искусно отделанное цветными лентами и висевшее так,
    что Мари могла любоваться им со всех сторон; она и любовалась им всласть,
    то и дело повторяя:
   
    - Ах, какое красивое, какое милое, милое платьице! И мне позволят,
    наверное, позволят, в самом деле позволят его надеть!
   
    Фриц тем временем уже три или четыре раза галопом и рысью проскакал вокруг
    стола на новом гнедом коне, который, как он и предполагал, стоял на привязи
    у стола с подарками. Слезая, он сказал, что конь - лютый зверь, но ничего:
    уж он его вышколит. Потом он произвел смотр новому эскадрону гусар; они
    были одеты в великолепные красные мундиры, шитые золотом, размахивали
    серебряными саблями и сидели на таких белоснежных конях, что можно было
    подумать, будто и кони тоже из чистого серебра.
   
    Только что дети, немного угомонившись, хотели взяться за книжки с
    картинками, лежавшие раскрытыми на столе, чтобы можно было любоваться
    разными замечательными цветами, пестро раскрашенными людьми и хорошенькими
    играющими детками, так натурально изображенными, будто они и впрямь живые и
    вот-вот заговорят, - так вот, только что дети хотели взяться за чудесные
    книжки, как опять прозвенел колокольчик. Дети знали, что теперь черед
    подаркам крестного Дроссельмейера, и подбежали к столу, стоявшему у стены.
    Ширмы, за которыми до тех пор был скрыт стол, быстро убрали. Ах, что
    увидели дети! На зеленой, усеянной цветами лужайке стоял замечательный
    замок со множеством зеркальных окон и золотых башен. Заиграла музыка, двери
    и окна распахнулись, и все увидели, что в залах прохаживаются крошечные, но
    очень изящно сделанные кавалеры и дамы в шляпах с перьями и в платьях с
    длинными шлейфами. В центральном зале, который весь так и сиял (столько
    свечек горело в серебряных люстрах!), под музыку плясали дети в коротких
    камзольчиках и юбочках. Господин в изумрудно-зеленом плаще выглядывал из
    окна, раскланивался и снова прятался, а внизу, в дверях замка, появлялся и
    снова уходил крестный Дроссельмейер, только ростом он был с папин мизинец,
    не больше.
   
    Фриц положил локти на стол и долго рассматривал чудесный замок с танцующими
    и прохаживающимися человечками. Потом попросил:
   
    - Крестный, а крестный! Пусти меня к себе в замок! Старший советник суда
    сказал, что этого никак нельзя. И он был прав: со стороны Фрица глупо было
    проситься в замок, который вместе со всеми своими золотыми башнями был
    меньше его. Фриц согласился. Прошла еще минутка, в замке все так же
    прохаживались кавалеры и дамы, танцевали дети, выглядывал все из того же
    окна изумрудный человечек, а крестный Дроссельмейер подходил все к той же
    двери. Фриц в нетерпении воскликнул:
   
    - Крестный, а теперь выйди из той, другой двери!
   
    - Никак этого нельзя, милый Фрицхен, - возразил старший советник суда.
   
    - Ну, тогда, - продолжал Фриц, - вели зеленому человечку, что выглядывает
    из окна, погулять с другими по залам.
   
    - Этого тоже никак нельзя, - снова возразил старший советник суда.
   
    - Ну, тогда пусть спустятся вниз дети! - воскликнул Фриц. - Мне хочется
    получше их рассмотреть.
   
    - Ничего этого нельзя, - сказал старший советник суда раздраженным тоном. -
    Механизм сделан раз навсегда, его не переделаешь.
   
    - Ах, та-ак! - протянул Фриц. - Ничего этого нельзя... Послушай, крестный,
    раз нарядные человечки в замке только и знают, что повторять одно и то же,
    так что в них толку? Мне они не нужны. Нет, мои гусары куда лучше! Они
    маршируют вперед, назад, как мне вздумается, и не заперты в доме.
   
    И с этими словами он убежал к праздничному столу, и по его команде эскадрон
    на серебряных конях начал скакать туда и сюда - по всем направлениям,
    рубить саблями и стрелять сколько душе угодно.
   
    Мари тоже потихоньку отошла: и ей тоже наскучили танцы и гулянье кукол в
    замке. Только она постаралась сделать это незаметно, не так, как братец
    Фриц, потому что она была доброй и послушной девочкой. Старший советник
    суда сказал недовольным тоном родителям:
   
    - Такая замысловатая игрушка не для неразумных детей. Я заберу свой замок.
   
    Но тут мать попросила показать ей внутреннее устройство и удивительный,
    очень искусный механизм, приводивший в движение человечков. Дроссельмейер
    разобрал и снова собрал всю игрушку. Теперь он опять повеселел и подарил
    детям несколько красивых коричневых человечков, у которых были золотые
    лица, руки и ноги; все они превкусно пахли пряниками. Фриц и Мари очень им
    обрадовались. Старшая сестра Луиза, по желанию матери, надела подаренное
    родителями нарядное платье, которое ей очень шло; а Мари попросила, чтоб ей
    позволили, раньше чем надевать новое платье, еще немножко полюбоваться на
    него, что ей охотно разрешили.
   
    ЛЮБИМЕЦ
   
    А на самом деле Мари потому не отходила от стола с подарками, что только
    сейчас заметила что-то, чего раньше, не видела; когда выступили гусары
    Фрица, до того стоявшие в строю у самой елки, очутился на виду
    замечательный человечек. Он вел себя тихо и скромно, словно спокойно
    ожидая, когда дойдет очередь и до него. Правда, он был не очень складный:
    чересчур длинное и плотное туловище на коротеньких и тонких ножках, да и
    голова тоже как будто великовата. Зато по щегольской одежде сразу было
    видно, что это человек благовоспитанный и со вкусом. На нем был очень
    красивый блестящий фиолетовый гусарский доломан весь в пуговичках и
    позументах, такие же рейтузы и столь щегольские сапожки, что едва ли
    доводилось носить подобные и офицерам, а тем паче студентам; они сидели на
    тоненьких ножках так ловко, будто были на них нарисованы. Конечно, нелепо
    было, что при таком костюме он прицепил на спину узкий неуклюжий плащ,
    словно выкроенный из дерева, а на голову нахлобучил шапочку рудокопа, но
    Мари подумала: "Ведь крестный Дроссельмейер тоже ходит в прескверном
    сюртуке и в смешной шляпе, но это не мешает ему быть милым, дорогим
    крестным". Кроме того, Мари пришла к заключению, что крестный, будь он даже
    таким же щеголем, как человечек, все же никогда не сравняется с ним по
    миловидности. Внимательно вглядываясь в славного человечка, который
    полюбился ей с первого же взгляда, Мари заметила, каким добродушием
    светилось его лицо. Зеленоватые навыкате глаза смотрели приветливо и
    доброжелательно. Человечку очень шла тщательно завитая борода из белых
    бумажных ниток, окаймлявшая подбородок, - ведь так заметнее выступала
    ласковая улыбка на его алых губах.
   
    - Ах! - воскликнула наконец Мари. - Ах, милый папочка, для кого этот
    хорошенький человечек, что стоит под самой елкой?
   
    - Он, милая деточка, - ответил отец, - будет усердно трудиться для всех
    вас: его дело - аккуратно разгрызать твердые орехи, и куплен он и для
    Луизы, и для тебя с Фрицем.
   
    С этими словами отец бережно взял его со стола, приподнял деревянный плащ,
    и тогда человечек широко-широко разинул рот и оскалил два ряда очень белы к
    острых зубов. Мари всунула ему в рот орех, и - щелк! - человечек разгрыз
    его, скорлупа упала, и у Мари на ладони очутилось вкусное ядрышко. Теперь
    уже все - и Мари тоже - поняли, что нарядный человечек вел свой род от
    Щелкунчиков и продолжал профессию предков. Мари громко вскрикнула от
    радости, а отец сказал:
   
    - Раз тебе, милая Мари, Щелкунчик пришелся по вкусу, так ты уж сама и
    заботься о нем и береги его, хотя, как я уже сказал, и Луиза и Фриц тоже
    могут пользоваться его услугами.
   
    Мари сейчас же взяла Щелкунчика и дала ему грызть орехи, но она выбирала
    самые маленькие, чтобы человечку не приходилось слишком широко разевать
    рот, так как это, по правде сказать, его не красило. Луиза присоединилась к
    ней, и любезный друг Щелкунчик потрудился и для нее: казалось, он выполняет
    свои обязанности с большим удовольствием, потому что неизменно приветливо
    улыбался.
   
    Фрицу тем временем надоело маршировать и скакать на коне. Когда он услышал,
    как весело щелкают орешки, ему тоже захотелось их отведать. Он подскочил к
    сестрам и от всего сердца расхохотался при виде потешного человечка,
    который теперь переходил из рук в руки и неустанно разевал и закрывал рот.
    Фриц совал ему самые большие и твердые орехи, но вдруг раздался треск -
    крак-крак! - три зуба выпали у Щелкунчика изо рта, и нижняя челюсть отвисла
    и зашаталась.
   
    - Ах, бедный, милый Щелкунчик! - закричала Мари и отобрала его у Фрица.
   
    - Что за дурак! - сказал Фриц. - Берется орехи щелкать, а у самого зубы
    никуда не годятся. Верно, он и дела своего не знает. Дай его сюда, Мари!
    Пусть щелкает мне орехи. Не беда, если и остальные зубы обломает, да и всю
    челюсть в придачу. Нечего с ним, бездельником, церемониться!
   
    - Нет, нет! - с плачем закричала Мари. - Не отдам я тебе моего милого
    Щелкунчика. Посмотри, как жалостно глядит он на меня и показывает свой
    больной ротик! Ты злюка, ты бьешь своих лошадей и даже позволяешь солдатам
    убивать друг друга.
   
    - Так полагается, тебе этого не понять! - крикнул Фриц. - А Щелкунчик не
    только твой, но и мой тоже. Давай его сюда!
   
    Мари разрыдалась и поскорее завернула больного Щелкунчика в носовой платок.
    Тут подошли родители с крестным Дроссельмейером. К огорчению Мари, он
    принял сторону Фрица. Но отец сказал:
   
    - Я нарочно отдал Щелкунчика на попечение Мари. А он, как я вижу, именно
    сейчас особенно нуждается в ее заботах, так пусть уж она одна им и
    распоряжается и никто в это дело не вмешивается. Вообще меня очень
    удивляет, что Фриц требует дальнейших услуг от пострадавшего на службе. Как
    настоящий военный он должен знать, что раненых никогда не оставляют в строю.
   
    Фриц очень сконфузился и, оставив в покое орехи и Щелкунчика, тихонько
    перешел на другую сторону стола, где его гусары, выставив, как полагается,
    часовых, расположились на ночлег. Мари подобрала выпавшие у Щелкунчика
    зубы, пострадавшую челюсть она подвязала красивой белой ленточкой, которую
    отколола от своего платья, а потом еще заботливее укутала платком бедного
    человечка, побледневшего и, видимо, напуганного. Баюкая его, как маленького
    ребенка,, она принялась рассматривать красивые картинки в новой книге,
    которая лежала среди других подарков. Она очень рассердилась, хотя это было
    совсем на нее не похоже, когда крестный стал смеяться над тем, что она
    нянчится с таким уродцем. Ей пришло на ум странное сходство с
    Дроссельмейером, которое она отметила уже при первом взгляде на человечка,
    и она очень серьезно сказала:
   
    - Как знать, милый крестный, как знать, был бы ты таким же красивым, как
    мой милый Щелкунчик, даже если бы принарядился не хуже его и надел такие же
    щегольские, блестящие сапожки?
   
    Мари не могла понять, почему так громко рассмеялись родители, и почему у
    старшего советника суда так зарделся нос, и почему он не смеется вместе со
    всеми. Верно, на то были свои причины.
   
    ЧУДЕСА
   
    Как только войдешь к Штальбаумам в гостиную, тут, сейчас же у двери налево,
    у широкой стены, стоит высокий стеклянный шкаф, куда дети убирают
    прекрасные подарки, которые получают каждый год. Луиза была еще совсем
    маленькой, когда отец заказал шкаф очень умелому столяру, а тот вставил в
    него такие прозрачные стекла и вообще сделал все с таким умением, что в
    шкафу игрушки выглядели, пожалуй, даже еще ярче и красивей, чем когда их
    брали в руки. На верхней полке, до которой Мари с Фрицем было не добраться,
    стояли замысловатые изделия господина Дроссельмейера; следующая полка была
    отведена под книжки с картинками; две нижние Мари и Фриц могли занимать чем
    им угодно. И всегда выходило так, что Мари устраивала на нижней полке
    кукольную комнату, а Фриц над ней расквартировывал свои войска. Так
    случилось и сегодня. Пока Фриц расставлял наверху гусар, Мари отложила
    внизу в сторонку мадемуазель Трудхен, посадила новую нарядную куклу в
    отлично обставленную комнату и напросилась к ней на угощение. Я сказал, что
    комната была отлично обставлена, и это правда; не знаю, есть ли у тебя, моя
    внимательная слушательница Мари, так же, как у маленькой Штальбаум - ты уже
    знаешь, что ее тоже зовут Мари, - так вот, я говорю, что не знаю, есть ли у
    тебя, так же, как у нее, пестрый диванчик, несколько прехорошеньких
    стульчиков, очаровательный столик, а главное, нарядная, блестящая кроватка,
    на которой спят самые красивые на свете куклы... Все это стояло в уголке в
    шкафу, стенки которого в этом месте были даже оклеены цветными картинками,
    и ты легко поймешь, что новая кукла, которую, как в этот вечер узнала Мари,
    звали Клерхен, чувствовала себя здесь прекрасно.
   
    Был уже поздний вечер, приближалась полночь, и крестный Дроссельмейер давно
    ушел, а дети все еще не могли оторваться от стеклянного шкафа, как мама ни
    уговаривала их идти спать.
   
    - Правда, - воскликнул наконец Фриц, - беднягам тоже пора на покой (он имел
    в виду своих гусар), а в моем присутствии никто из них не посмеет клевать
    носом, в этом уж я уверен!
   
    И с этими словами он ушел. Но Мари просила:
   
    - Милая мамочка, позволь мне побыть здесь еще минутку, одну только минутку!
    У меня так много дел, вот управлюсь и сейчас же лягу спать...
   
    Мари была очень послушной, разумной девочкой, и потому мама могла спокойно
    оставить ее еще на полчаса одну с игрушками. Но чтобы Мари, заигравшись
    новой куклой и другими занимательными игрушками, не позабыла погасить
    свечи, горевшие вокруг шкафа, мама все их задула, так что в комнате
    осталась только лампа, висевшая посреди потолка и распространявшая мягкий,
    уютный свет.
   
    - Не засиживайся долго, милая Мари. А то тебя завтра не добудишься, -
    сказала мама, уходя в спальню.
   
    Как только Мари осталась одна, она сейчас же приступила к тому, что уже
    давно лежало у нее на сердце, хотя она, сама не зная почему, не решилась
    признаться в задуманном даже матери. Она все еще баюкала укутанного в
    носовой платок Щелкунчика. Теперь она бережно положила его на стол,
    тихонько развернула платок и осмотрела раны,
   
    Щелкунчик был очень бледен, но улыбался так жалостно и ласково, что тронул
    Мари до глубины души.
   
    - Ах, Щелкунчик, миленький, - зашептала она, - пожалуйста, не сердись, что
    Фриц сделал тебе больно: он ведь не нарочно. Просто он огрубел от суровой
    солдатской жизни, а так он очень хороший мальчик, уж поверь мне! А я буду
    беречь тебя и заботливо выхаживать, пока ты совсем не поправишься и не
    повеселеешь. Вставить же тебе крепкие зубки, вправить челюсть - это уж дело
    крестного Дроссельмейера: он на такие штуки мастер...
   
    Однако Мари не успела договорить. Когда она упомянула имя Дроссельмейера,
    Щелкунчик вдруг скорчил злую мину, и в глазах у него сверкнули колючие
    зеленые огоньки. Но в ту минуту, когда Мари собралась уже по-настоящему
    испугаться, на нее опять глянуло жалобно улыбающееся лицо доброго
    Щелкунчика, и теперь она поняла, что черты его исказил свет мигнувшей от
    сквозняка лампы.
   
    - Ах, какая я глупая, ну чего я напугалась и даже подумала, будто
    деревянная кукла может корчить гримасы! А все-таки я очень люблю
    Щелкунчика, ведь он такой потешный и такой добрый... Вот и надо за ним
    ухаживать как следует.
   
    С этими словами Мари взяла своего Щелкунчика на руки, подошла к стеклянному
    шкафу, присела на корточки и сказала новой кукле:
   
    - Очень прошу тебя, мадемуазель Клерхен, уступи свою постель бедному
    больному Щелкунчику, а сама переночуй как-нибудь на диване. Подумай, ты
    ведь такая крепкая, и потом, ты совсем здорова - ишь какая ты круглолицая и
    румяная. Да и не у всякой, даже очень красивой куклы есть такой мягкий
    диван!
   
    Мадемуазель Клерхен, разряженная по-праздничному и важная, надулась, не
    проронив ни слова.
   
    - И чего я церемонюсь! - сказала Мари, сняла с полки кровать, бережно и
    заботливо уложила туда Щелкунчика, обвязала ему пострадавшую челюсть очень
    красивой ленточкой, которую носила вместо кушака, и накрыла его одеялом по
    самый нос.
   
    "Только незачем ему здесь оставаться у невоспитанной Клары", - подумала она
    и переставила кроватку вместе со Щелкунчиком на верхнюю полку, где он
    очутился около красивой деревни, в которой были расквартированы гусары
    Фрица. Она заперла шкаф и собралась уже уйти в спальню, как вдруг...
    Слушайте внимательно, дети!.. Как вдруг во всех углах - за печью, за
    стульями, за шкафами - началось тихое-тихое шушуканье, перешептывание и
    шуршание. А часы на стене зашипели, захрипели все громче и громче, но никак
    не могли пробить двенадцать. Мари глянула туда: большая золоченая сова,
    сидевшая на часах, свесила крылья, совсем заслонила ими часы и вытянула
    вперед противную кошачью голову с кривым клювом. А часы хрипели громче и
    громче, и Мари явственно расслышала:
   
    - Тик-и-так, тик-и-так! Не хрипите громко так! Слышит все Король Мышиный.
    Трик-и-трак, бум-бум! Ну, часы, напев старинный! Трик-и-трак, бум-бум! Ну,
    пробей, пробей, звонок: королю подходит срок!
   
    И... бим-бом, бим-бом! - часы глухо и хрипло пробили двенадцать ударов.
    Мари очень струсила и чуть не убежала со страху, но тут она увидела, что на
    часах вместо совы сидит крестный Дроссельмейер, свесив полы своего желтого
    сюртука по обеим сторонам, словно крылья. Она собралась с духом и громко
    крикнула плаксивым голосом:
   
    - Крестный, послушай, крестный, зачем ты туда забрался? Слезай вниз и не
    пугай меня, гадкий крестный!
   
    Но тут отовсюду послышалось странное хихиканье и писк, и за стеной пошла
    беготня и топот, будто от тысячи крошечных лапок, и тысячи крошечных
    огонечков глянули сквозь щели в полу. Но это были не огоньки, нет, а
    маленькие блестящие глазки, и Мари увидела, что отовсюду выглядывают и
    выбираются из-под пола мыши.
   
    Вскоре по всей комнате пошло: топ-топ, хоп-хоп! Все ярче светились глаза
    мышей, все несметнее становились ах полчища; наконец они выстроились в том
    же порядке, в каком Фриц обычно выстраивал своих солдатиков перед боем.
    Мари это очень насмешило; у нее не было отвращения к мышам, как у иных
    детей, и страх ее совсем было улегся, но вдруг послышался такой ужасный и
    пронзительный писк, что у нее по спине забегали мурашки. Ах, что она
    увидела! Нет, право же, уважаемый читатель Фриц, я отлично знаю, что у
    тебя, как и у мудрого, отважного полководца Фрица Штальбаума, бесстрашное
    сердце, но если бы ты увидел то, что предстало взорам Мари, право, ты бы
    удрал. Я даже думаю, ты бы шмыгнул в постель и без особой надобности
    натянул бы одеяло по самые уши. Ах, бедная Мари не могла этого сделать,
    потому что - вы только послушайте, дети! - к самым ногам ее, словно от
    подземного толчка, посыпались песок, известка и осколки кирпича, и из-под
    пола с противным шипением и писком вылезли семь мышиных голов в семи ярко
    сверкающих коронах. Вскоре выбралось целиком и все туловище, на котором
    сидели эти семь голов, и все войско хором трижды приветствовало громким
    писком огромную, увенчанную семью коронами мышь. Теперь войско сразу пришло
    в движение и - хоп-хоп, топ-топ! - направилось прямо к шкафу, прямо на
    Мари, которая все еще стояла, прижавшись к стеклянной дверце.
   
    От ужаса у Мари уже и раньше так колотилось сердце, что она боялась, как бы
    оно тут же не выпрыгнуло из груди, - ведь тогда бы она умерла. Теперь же ей
    показалось, будто кровь застыла у нее в жилах. Она зашаталась, теряя
    сознание, но тут вдруг раздалось: клик-клак-хрр!.. - и посыпались осколки
    стекла, которые Мари разбила локтем. В ту же минуту она почувствовала
    жгучую боль в левой руке, но у нее сразу отлегло от сердца: она не слышала
    больше визга и писка. Все мигом стихло. И хотя она не смела открыть глаза,
    все же ей подумалось, что звон стекла испугал мышей и они попрятались по
    норам.
   
    Но что же это опять такое? У Мари за спиной, в шкафу, поднялся странный
    шум, и зазвенели тоненькие голосочки:
   
    - Стройся, взвод! Стройся, взвод! В бой вперед! Полночь бьет! Стройся,
    взвод! В бой вперед!
   
    И начался стройный и приятный перезвон мелодичных колокольчиков.
   
    - Ах, да ведь это же мой музыкальный ящик! - обрадовалась Мари и быстро
    отскочила от шкафа.
   
    Тут она увидела, что шкаф странно светится и в нем идет какая-то возня и
    суетня.
   
    Куклы беспорядочно бегали взад и вперед и размахивали ручками. Вдруг
    поднялся Щелкунчик, сбросил одеяло и, одним прыжком соскочив с кровати,
    громко крикнул:
   
    - Щелк-щелк-щелк, глупый мыший полк! То-то будет толк, мыший полк!
    Щелк-щелк, мыший полк прет из щелей - выйдет толк!
   
    И при этом он выхватил свою крохотную сабельку, замахал ею в воздухе и
    закричал:
   
    - Эй, вы, мои верные вассалы, други и братья! Постоите ли вы за меня в
    тяжком бою?
   
    И сейчас же отозвались три паяца, смешной Панталоне, четыре трубочиста, два
    бродячих музыканта и барабанщик:
   
    - Да, наш государь, мы верны вам до гроба! Ведите нас в бой - на смерть или
    на победу!
   
    И они ринулись вслед за Щелкунчиком, который, горя воодушевлением,
    отважился на отчаянный прыжок с верхней полки. Им-то было хорошо прыгать:
    они не только были разряжены в шелк и бархат, но и туловище у них было
    набито ватой и опилками; вот они и шлепались вниз, будто кулечки с шерстью.
    Но бедный Щелкунчик уж наверное переломал бы себе руки и ноги; подумайте
    только - от полки, где он стоял, до нижней было почти два фута , а сам он
    был хрупкий, словно выточенный из липы. Да, Щелкунчик уж наверное переломал
    бы себе руки и ноги, если бы в тот миг, как он прыгнул, мадемуазель Клерхен
    не соскочила с дивана и не приняла в свои нежные объятия потрясающего мечом
    героя.
   
    - О милая, добрая Клерхен! - в слезах воскликнула Мари. - Как я ошиблась в
    тебе! Уж конечно, ты от всего сердца уступила кроватку дружку Щелкунчику.
   
    И вот мадемуазель Клерхен заговорила, нежно обнимая юного героя:
   
    - Разве можно вам, государь, идти в бой, навстречу опасности, больным и с
    не зажившими еще ранами! Взгляните, вот собираются ваши храбрые вассалы,
    они рвутся в бой и уверены в победе. Паяц, Панталоне, трубочисты, музыканты
    и барабанщик уже внизу, а среди куколок с сюрпризами у меня на полке
    заметно сильное оживление и движение. Соблаговолите, о государь, отдохнуть
    возле меня или же согласитесь созерцать вашу победу с высоты моей шляпы,
    украшенной перьями.
   
    Так говорила Клерхен, но Щелкунчик, вел себя совсем неподобающим образом и
    так брыкался, что Клерхен пришлось поскорее поставить его на полку. В то же
    мгновение он весьма учтиво опустился на одно колено и пролепетал:
   
    - О прекрасная дама, и па поле брани не позабуду я оказанные мне милость и
    благоволение!
   
    Тогда Клерхен нагнулась так низко, что схватила его за ручку, осторожно
    приподняла, быстро развязала на себе расшитый блестками кушак и собралась
    нацепить его на человечка, но он отступил на два шага, прижал руку к сердцу
    и произнес весьма торжественно.
   
    - О прекрасная дама, не извольте расточать на меня ваши милости, ибо... -
    Он запнулся, глубоко вздохнул, быстро сорвал с плеча ленточку, которую
    повязала ему Мари, прижал се к губам, повязал на руку в виде шарфа и, с
    воодушевлением размахивая сверкающим обнаженным мечом, спрыгнул быстро и
    ловко, словно птичка, с края полки на пол
   
    Вы, разумеется, сразу поняли, мои благосклонные и весьма внимательные
    слушатели, что Щелкунчик еще до того, как по-настоящему ожил, уже отлично
    чувствовал любовь и заботы, которыми окружила его Мари, и что только из
    симпатии к ней он не хотел принять от мадемуазель Клерхен ее пояс, несмотря
    на то что тот был очень красив и весь сверкал. Верный, благородный
    Щелкунчик предпочитал украсить себя скромной ленточкой Мари. Но что-то
    будет дальше?
   
    Едва Щелкунчик прыгнул на пол, как вновь поднялся визг и писк Ах, ведь под
    большим столом собрались несметные полчища злых мышей, и впереди всех
    выступает отвратительная мышь о семи головах.
   
   
   
   Что-то будет?
   
   
   БИТВА
   
    - Барабанщик, мой верный подданный, бей общее наступление! - громко
    скомандовал Щелкунчик.
   
    И тотчас же барабанщик начал выбивать дробь искуснейшим образом, так что
    стеклянные дверцы шкафа задрожали и задребезжали. А в шкафу что-то
    загремело и затрещало, и Мари увидела, как разом открылись все коробки, в
    которых были расквартированы войска Фрица, и солдаты выпрыгнули из них
    прямо на нижнюю полку и там выстроились блестящими рядами. Щелкунчик бегал
    вдоль рядов, воодушевляя войска своими речами.
   
    - Где эти негодяи трубачи? Почему они не трубят? - закричал в сердцах
    Щелкунчик. Затем он быстро повернулся к слегка побледневшему Панталоне, у
    которого сильно трясся длинный подбородок, и торжественно произнес: -
    Генерал, мне известны ваши доблесть и опытность. Все дело в быстрой оценке
    положения и использовании момента. Вверяю вам командование всей кавалерией
    и артиллерией. Коня вам не требуется - у вас очень длинные ноги, так что вы
    отлично поскачете и на своих на двоих. Исполняйте свой долг!
   
    Панталоне тотчас всунул в рот длинные сухие пальцы и свистнул так
    пронзительно, будто звонко запели сто дудок враз. В шкафу послышалось
    ржание и топот, и - гляди-ка! - кирасиры и драгуны Фрица, а впереди всех -
    новые, блестящие гусары, выступили в поход и вскоре очутились внизу, на
    полу. И вот полки один за другим промаршировали перед Щелкунчиком с
    развевающимися знаменами и с барабанным боем и выстроились широкими рядами
    поперек всей комнаты. Все пушки Фрица, сопровождаемые пушкарями, с грохотом
    выехали вперед и пошли бухать: бум-бум!.. И Мари увидела, как в густые
    полчища мышей полетело драже, напудрив их добела сахаром, отчего они даже
    растерялись. Но больше всего вреда нанесла мышам тяжелая батарея, въехавшая
    на мамину скамеечку для ног и - бум-бум! - непрерывно обстреливавшая
    неприятеля круглыми пряничками, от которых полегло немало мышей.
   
    Однако мыши вс¬ наступали и даже захватили несколько пушек; но тут поднялся
    шум и грохот - трр-трр, - и из-за дыма и пыли Мари с трудом могла
    разобрать, что происходи г. Одно было ясно: обе армии бились с большим
    ожесточением, и победа переходила то на ту, то на другую сторону. Мыши
    вводили в бой все свежие и свежие силы, и серебряные пилюльки, которые они
    бросали весьма искусно, долетали уже до шкафа. Клерхен и Трудхен метались
    по полке и в отчаянии ломали ручки.
   
    - Неужели я умру во цвете лет, неужели умру я, такая красавица! - вопила
    Клерхен.
   
    - Не для того же я так хорошо сохранилась, чтоб погибнуть здесь, в четырех
    стенах! - причитала Трудхен.
   
    Потом они упали друг другу в объятия и так громко разрыдались, что их не
    мог заглушить даже бешеный грохот битвы.
   
    Вы и понятия не имеете, дорогие мои слушатели, что здесь творилось. Раз за
    разом бухали пушки: прр-прр!.. Др-р!.. Трах-тарарах-трах-тарарах!..
    Бум-бурум-бум-бурум-бум!.. И тут же пищали и визжали Мышиный Король и мыши,
    а потом снова раздавался грозный и могучий голос Щелкунчика, командовавшего
    сражением. И было видно, как сам он обходит под огнем свои батальоны.
   
    Панталоне провел несколько чрезвычайно доблестных кавалерийских атак и
    покрыл себя славой. Но мышиная артиллерия засыпала гусар Фрица
    отвратительными, зловонными ядрами, которые оставляли на их красных
    мундирах ужасные пятна, почему гусары и не рвались вперед. Панталоне
    скомандовал им "налево кругом" и, воодушевившись ролью полководца, сам
    повернул налево, а за ним последовали кирасиры и драгуны, и вся кавалерия
    отправилась восвояси. Теперь положение батареи, занявшей позицию на
    скамеечке для ног, стало угрожаемым; не пришлось долго ждать, как нахлынули
    полчища противных мышей и бросились в атаку столь яростно, что перевернули
    скамеечку вместе с пушками и пушкарями. Щелкунчик, по-видимому, был очень
    озадачен и скомандовал отступление на правом фланге.
   
    Подобный маневр означает чуть ли не то же самое, что бегство с поля брани,
    и ты вместе со мной уже сокрушаешься о неудаче, которая должна была
    постигнуть армию маленького любимца Мари - Щелкунчика. Но отврати свой взор
    от этой напасти и взгляни на левый фланг Щелкунчиковой армии, где все
    обстоит вполне благополучно и полковник и армия еще полны надежды. В пылу
    битвы из-под комода тихонечко выступили отряды мышиной кавалерии и с
    отвратительным писком яростно набросились на левый фланг Щелкунчиковой
    армии; но какое сопротивление встретили они! Медленно, насколько позволяла
    неровная местность, ибо надо было перебраться через край шкафа, выступил и
    построился в каре корпус куколок с сюрпризами под предводительством двух
    китайских императоров. Эти бравые, очень пестрые и нарядные великолепные
    полки, составленные из садовников, тирольцев, тунгусов, парикмахеров,
    арлекинов, купидонов, львов, тигров, мартышек и обезьян, сражались с
    хладнокровием, отвагой и выдержкой. С мужеством, достойным спартанцев,
    вырвал бы этот отборный батальон победу из рук врага, если бы некий бравый
    вражеский рог-мистр не прорвался с безумной отвагой к одному из китайских
    императоров и не откусил ему голову, а тот при падении не задавил двух
    тунгусов и мартышку. Вследствие этого образовалась брешь, куда и устремился
    враг; и вскоре весь батальон был перегрызен. Но мало выгоды извлек
    неприятель из этого злодеяния. Как только кровожадный солдат мышиной
    кавалерии перегрызал пополам одного из своих отважных противников, прямо в
    горло ему попадала печатная бумажка, отчего он умирал на месте. Но помогло
    ли это Щелкунчиковой армии, которая, раз начав отступление, отступала все
    дальше и дальше и несла все больше потерь, так что вскоре только кучка
    смельчаков со злосчастным Щелкунчиком во главе еще держалась у самого шкафа?
   
    - Резервы, сюда! Панталоне, паяц, барабанщик, где вы? - взывал Щелкунчик,
    рассчитывавший на прибытие свежих сил, которые должны были выступить из
    стеклянного шкафа. Правда, оттуда прибыло несколько коричневых куколок из
    Торна с золотыми лицами и в золотых шлемах и шляпах; но они дрались так
    неумело, что ни разу не попали во врага, и, вероятно, сбили бы с головы
    шапочку своему полководцу Щелкунчику. Неприятельские егеря вскоре отгрызли
    им ноги, так что они попадали и при этом передавили многих соратников
    Щелкунчика.
   
    Теперь Щелкунчик, со всех сторон теснимый врагом, находился в большой
    опасности. Он хотел было перепрыгнуть через край шкафа, но ноги у него были
    слишком коротки. Клерхен и Трудхен лежали в обмороке - помочь ему они не
    могли. Гусары и драгуны резво скакали мимо него прямо в шкаф. Тогда он в
    предельном отчаянии громко воскликнул:
   
    - Коня, коня! Полцарства за коня!
   
    В этот миг два вражеских стрелка вцепились в его деревянный плащ, и Мышиный
    Король подскочил к Щелкунчику, испуская победный писк из всех своих семи
    глоток.
   
    Мари больше не владела собой.
   
    - О мой бедный Щелкунчик! - воскликнула она, рыдая, и, не отдавая себе
    отчета в том, что делает, сняла с левой ноги туфлю и изо всей силы швырнула
    ею в самую гущу мышей, прямо в их короля.
   
    В тот же миг все словно прахом рассыпалось, а Мари почувствовала боль в
    левом локте, еще более жгучую, чем раньше, и без чувств упала на пол.



Обсудить на форуме




Подбор причесок