Народные сказки



Щелкунчик и Мышиный Король (Часть 3)


ДЯДЯ И ПЛЕМЯННИК
   
    Кому из моих высокоуважаемых читателей или слушателей случалось порезаться
    стеклом, тот знает, как это больно и что это за скверная штука, так как
    рана заживает очень медленно. Мари пришлось провести в постели почти целую
    неделю, потому что при всякой попытке встать у нее кружилась голова. Все же
    в конце концов она совсем выздоровела и опять могла весело прыгать по
    комнате.
   
    В стеклянном шкафу все блистало новизной - и деревья, и цветы, и дома, и
    по-праздничному расфуфыренные куклы, а главное, Мари нашла там своего
    милого Щелкунчика, который улыбался ей со второй полки, скаля два ряда
    целых зубов. Когда она, радуясь от всей души, глядела на своего любимца, у
    нее вдруг защемило сердце: а что, если все, что рассказал крестный, -
    история про Щелкунчика и про его распрю с Мышильдой и ее сыном, - что, если
    все это правда?
   
    Теперь она знала, что ее Щелкунчик - молодой Дроссельмейер из Нюрнберга,
    пригожий, но, к сожалению, заколдованный Мышильдой племянник крестного
    Дроссельмейера.
   
    В том, что искусный часовщик при дворе отца принцессы Пирлипат был не кто
    иной, как старший советник суда Дроссельмейер, Мари ни минуты не
    сомневалась уже во время рассказа.
   
    "Но почему же дядя не помог тебе, почему он не помог тебе?" - сокрушалась
    Мари, и в ней все сильнее крепло убеждение, что бой, при котором она
    присутствовала, шел за
   
    Щелкунчиково королевство и корону.
   
    "Ведь все куклы подчинялись ему, ведь совершенно ясно, что сбылось
    предсказание придворного звездочета и молодой Дроссельмейер стал королем в
    кукольном царстве".
   
    Рассуждая так, умненькая Мари, наделившая Щелкунчика и его подданых жизнью
    и способностью двигаться, была убеждена, что они и в самом деле вот-вот
    оживут и зашевелятся. Но не тут-то было: в шкафу все стояло неподвижно по
    своим местам. Однако Мари и не думала отказываться от своего внутреннего
    убеждения - она просто решила, что всему причиной колдовство Мышильды и ее
    семиголового сына.
   
    - Хотя вы и не в состоянии пошевельнуться или вымолвить словечко, милый
    господин Дроссельмейер, - сказала она Щелкунчику, - все же я уверена, что
    вы меня слышите и знаете, как хорошо я к вам отношусь. Рассчитывайте на мою
    помощь, когда она вам понадобится. Во всяком случае, я попрошу дядю, чтобы
    он помог вам, если в том будет нужда, своим искусством!
   
    Щелкунчик стоял спокойно и не трогался с места, но Мари почудилось, будто
    по стеклянному шкафу пронесся легкий вздох, отчего чуть слышно, но
    удивительно мелодично зазвенели стекла, и тоненький, звонкий, как
    колокольчик, голосок пропел:
   
    - Мария, друг, хранитель мой! Не надо мук - я буду твой.
   
    У Мари от страха по спине забегали мурашки, но, как ни странно, ей было
    почему-то очень приятно.
   
    Наступили сумерки. В комнату вошли родители с крестным Дроссельмейером.
    Немного погодя Луиза подала чай, и вся семья, весело болтая, уселась за
    стол. Мари потихонечку принесла свое креслице и села у ног крестного.
    Улучив минутку, когда все замолчали. Мари посмотрела большими голубыми
    глазами прямо в лицо старшему советнику суда и сказала:
   
    - Теперь, дорогой крестный, я знаю, что Щелкунчик - твой племянник, молодой
    Дроссельмейер из Нюрнберга. Он стал принцем, или, вернее, королем: все так
    и случилось, как предсказал твой спутник, звездочет. Но ты ведь знаешь, что
    он объявил войну сыну госпожи Мышильды, уродливому Мышиному Королю. Почему
    ты ему не поможешь?
   
    И Мари снова рассказала весь ход битвы, при которой присутствовала, и часто
    ее прерывал громкий смех матери и Луизы. Только Фриц и Дроссельмейер
    сохраняли серьезность.
   
    - Откуда только девочка набралась такого вздору? - спросил советник
    медицины.
   
    - Ну, - ответила мать, - у нее просто богатая фантазия. В сущности, это
    бред, порожденный сильной горячкой.
   
    - Все это неправда, - сказал Фриц. - Мои гусары - не такие трусы, не то я
    бы им показал!
   
    Но крестный, странно улыбаясь, посадил крошку Мари на колени и заговорил
    ласковее, чем обычно:
   
    - Ах, милая Мари, тебе дано больше, чем мне и всем нам. Ты, как и Пирлипат,
    - прирожденная принцесса: ты правишь прекрасным, светлым царством Но много
    придется тебе вытерпеть, если ты возьмешь под свою защиту бедного уродца
    Щелкунчика! Ведь Мышиный Король стережет его на всех путях и дорогах. Знай:
    не я, а ты, ты одна можешь спасти его. Будь стойкой и преданной.
   
    Никто - ни Мари, ни остальные - не поняли, что подразумевал Дроссельмейер;
    а советнику медицины слова крестного показались такими странными, что он
    пощупал у него пульс и сказал:
   
    - У вас, дорогой друг, сильный прилив крови к голове: я вам пропишу
    лекарство.
   
    Только супруга советника медицины задумчиво покачала головой и заметила:
   
    - Я догадываюсь, что имеет в виду господин Дроссельмейер. но выразить это
    словами не могу.
   
    ПОБЕДА
   
    Прошло немного времени, и как-то лунной ночью Мари разбудило странное
    постукивание, которое, казалось, шло ил угла, словно там перебрасывали и
    катали камешки, а по временам слышался противный визг и писк.
   
    - Ай, мыши, мыши, опять тут мыши! - в испуге закричала Мари и хотела уже
    разбудить мать, но слова застряли у нее в горле.
   
    Она не могла даже шевельнуться, потому что увидела, как из дыры в стене с
    трудом вылез Мышиный Король и, сверкая глазами и коронами, принялся шмыгать
    по всей комнате; вдруг он одним прыжком вскочил на столик, стоявший у самой
    кроватки Мари.
   
    - Хи-хи-хи! Отдай мне все драже, весь марципан, глупышка, не то я загрызу
    твоего Щелкунчика, загрызу Щелкунчика! - пищал Мышиный Король и при этом
    противно скрипел и скрежетал зубами, а потом быстро скрылся в дырку в стене.
   
    Мари так напугало появление страшного Мышиного Короля, что наутро она
    совсем осунулась и от волнения не могла вымолвить ни слова. Сто раз
    собиралась она рассказать матери, Луизе или хотя бы Фрицу о том, что с ней
    приключилось, но думала: "Разве мне кто-нибудь поверит? Меня просто
    поднимут на смех).
   
    Однако ей было совершенно ясно, что ради спасения Щелкунчика она должна
    будет отдать драже и марципан. Поэтому вечером она положила все свои
    конфеты на нижний выступ шкафа.
   
    Наутро мать сказала.
   
    - Не знаю, откуда взялись мыши у нас в гостиной. Взгляни-ка, Мари, они у
    тебя, бедняжки, все конфеты поели.
   
    Так оно и было. Марципан с начинкой не понравился прожорливому Мышиному
    Королю, но он так обглодал его острыми зубками, что остатки пришлось
    выбросить. Мари нисколько не жалела о сластях: в глубине души она
    радовалась, так как думала, что спасла Щелкунчика. Но что она
    почувствовала, когда на следующую ночь у нее над самым ухом раздался писк и
    визг! Ах, Мышиный Король был тут как тут, и еще отвратительнее, чем в
    прошлую ночь, сверкали у него глаза, и еще противнее пропищал он сквозь
    зубы:
   
    - Отдай мне твоих сахарных куколок, глупышка, не то я загрызу Щелкунчика!
   
    И с этими словами страшный Мышиный Король исчез. Мари была очень огорчена.
    На следующее утро она подошла к шкафу и печально поглядела на сахарных
    куколок. И горе ее было попятно! Ведь ты не поверишь, внимательная моя
    слушательница, какие расчудесные сахарные фигурки были у Мари Штальбаум:
    премиленькие пастушок с пастушкой пасли стадо белоснежных барашков, а рядом
    резвилась их собачка; тут же стояли два почтальона с письмами в руках и
    четыре очень миловидные пары - щеголеватые юноши и разряженные в пух и прах
    девушки - качались на русских качелях. Потом шли танцоры, а совсем в уголке
    стоял краснощекий младенец - любимец Мари... Слезы брызнули у нее из глаз.
   
    - Ах, милый господин Дроссельмейер, - воскликнула она, обращаясь к
    Щелкунчику, - чего я только не сделаю, лишь бы спасти вам жизнь, но, ах,
    как это тяжело!
   
    Однако у Щелкунчика был такой жалобный вид, что Мари, которой и без того
    чудилось, будто Мышиный Король разинул все свои семь пастей и хочет
    проглотить несчастного юношу, решила пожертвовать ради него всем.
   
    Итак, вечером она поставила всех сахарных куколок на нижний выступ шкафа,
    куда до того клала сласти. Поцеловала пастуха, пастушку, овечек; последним
    достала она из уголка своего любимца - краснощекого младенца - и поставила
    его позади всех других куколок.
   
    - Нет, это уж слишком! - воскликнула на следующее утро госпожа Штальбаум. -
    Видно, в стеклянном шкафу хозяйничает большая, прожорливая мышь: у бедняжки
    Мари погрызены и обглоданы все хорошенькие сахарные куколки!
   
    Мари, правда, не могла удержаться и заплакала, по скоро улыбнулась сквозь
    слезы, потому что подумала: "Что же делать, зато Щелкунчик цел!"
   
    Вечером, когда мать рассказывала господину Дроссельмейеру про то, что
    натворила мышь в шкафу у детей, отец воскликнул:
   
    - Что за гадость! Никак не удается извести мерзкую мышь, которая
    хозяйничает в стеклянном шкафу и поедает у бедной Мари все сласти.
   
    - Вот что, - весело сказал Фриц, - внизу, у булочника, есть прекрасный
    серый советник посольства. Я заберу его к нам наверх: он быстро покончит с
    этим делом и отгрызет мыши голову, будь то хоть сама Мышильда или ее сын,
    Мышиный Король.
   
    - А заодно будет прыгать на столы и стулья и перебьет стаканы и чашки, и
    вообще с ним беды не оберешься! - смеясь, закончила мать.
   
    - Да нет же! - возразил Фриц. - Этот советник посольства - ловкий малый.
    Мне бы хотелось так ходить по крыше, как он!
   
    - Нет уж, пожалуйста, не нужно кота на ночь, - попросила Луиза, не
    терпевшая кошек.
   
    - Собственно говоря, Фриц прав, - сказал отец. - А пока можно поставить
    мышеловку. Есть у нас мышеловки?
   
    - Крестный сделает нам отличную мышеловку: ведь он же их изобрел! -
    закричал Фриц.
   
    Все рассмеялись, а когда госпожа Штальбаум сказала, что в домр нет ни одной
    мышеловки, Дроссельмейер заявил, что у него их несколько, и действительно
    сейчас же велел принести из дому отличную мышеловку.
   
    Сказка крестного о твердом орехе ожила для Фрица и Мари. Когда кухарка
    поджаривала сало, Мари бледнела и дрожала. Все еще поглощенная сказкой с ее
    чудесами, она как-то даже сказала кухарке Доре, своей давней знакомой:
   
    - Ах, ваше величество королева, берегитесь Мышильды и ее родни!
   
    А Фриц обнажил саблю и заявил:
   
    - Пусть только придут, уж я им задам!
   
    Но и под плитой, и на плите все было спокойно. Когда же старший советник
    суда привязал кусок сала на тонкую ниточку и осторожно поставил мышеловку к
    стеклянному шкафу, Фриц воскликнул:
   
    - Берегись, крестный-часовщик, как бы Мышиный Король не сыграл с тобой злой
    шутки!
   
    Ах, каково пришлось бедной Мари на следующую ночь! У нее по руке бегали
    ледяные лапки, и что-то шершавое и противное прикоснулось к щеке и запищало
    и завизжало прямо в ухо. На плече у нее сидел противный Мышиный Король; из
    семи его разверстых пастей текли кроваво-красные слюни, и, скрежеща зубами,
    он прошипел на ухо оцепеневшей от ужаса Мари:
   
    - Я ускользну - я в щель шмыгну, под пол юркну, не трону сала, ты так и
    знай. Давай, давай картинки, платьице сюда, не то беда, предупреждаю:
    Щелкунчика поймаю и искусаю... Хи-хи!.. Пи-пи!.. Квик-квик!
   
    Мари очень опечалилась, а когда наутро мать сказала:
   
    "А гадкая мышь все еще не попалась!". Мари побледнела и растерялась, а мама
    подумала, что девочка грустит о сластях и боится мыши.
   
    - Полно, успокойся, деточка, - сказала она, - мы прогоним гадкую мышь! Не
    помогут мышеловки - пускай тогда Фриц приносит своего серого советника
    посольства.
   
    Как только Мари осталась в гостиной одна, она подошла к стеклянному шкафу
    и, рыдая, заговорила со Щелкунчиком:
   
    - Ах, милый, добрый господин Дроссельмейер! Что могу сделать для вас я,
    бедная, несчастная девочка? Ну, отдам я на съедение противному Мышиному
    Королю все свои книжки с картинками, отдам даже красивое новое платьице...
    Но ведь он будет требовать с меня еще и еще, так что под конец у меня
    ничего не останется, и он, пожалуй, захочет загрызть и меня вместо вас. Ах
    я бедная, бедная девочка! Ну что мне делать, что мне делать?!
   
    Пока Мари так горевала и плакала, она заметила, что у Щелкунчика на шее с
    прошлой ночи осталось большое кровавое пятно. С тех пор как Мари узнала,
    что Щелкунчик на самом деле молодой Дроссельмейер, племянник советника
    суда, она перестала носить его и баюкать, перестала ласкать и целовать, и
    ей даже было как-то неловко слишком часто до него дотрагиваться, но на этот
    раз она бережно достала Щелкунчика с полки и принялась заботливо оттирать
    носовым платком кровавое пятно на шее. Но как оторопела она, когда вдруг
    ощутила, что дружок Щелкунчик у нее в руках потеплел и шевельнулся! Быстро
    поставила она его обратно на полку. Тут губы у него приоткрылись, и
    Щелкунчик с трудом прошептал:
   
    - О бесценная мадемуазель Штальбаум, верная моя подруга, сколь многим я вам
    обязан! Нет, не приносите в жертву ради меня книжки с картинками,
    праздничное платьице - раздобудьте мне саблю... Саблю! Об остальном
    позабочусь я сам, даже будь он...
   
    Тут речь Щелкунчика прервалась, и его глаза, только что светившиеся
    глубокой печалью, снова померкли и потускнели. Мари ни капельки не
    испугалась, напротив - она запрыгала от радости. Теперь она знала, как
    спасти Щелкунчика, не принося дальнейших тяжелых жертв. Но где достать для
    человечка саблю?
   
    Мари решила посоветоваться с Фрицем, и вечером, когда родители ушли в гости
    и они вдвоем сидели в гостиной у стеклянного шкафа, она рассказала брату
    все, что приключилось с ней из-за Щелкунчика и Мышиного Короля и от чего
    теперь зависит спасение Щелкунчика.
   
    Больше всего огорчило Фрица, что его гусары плохо вели себя во время боя,
    как это выходило по рассказу Мари. Он очень серьезно переспросил ее, так ли
    оно было на самом деле, и когда Мари дала ему честное слово, Фриц быстро
    подошел к стеклянному шкафу, обратился к гусарам с грозной речью, а затем в
    наказание за себялюбие и трусость срезал у них у всех кокарды с шапок и
    запретил им в течение года играть лейб-гусарский марш. Покончив с
    наказанием гусар, он обратился к Мари:
   
    - Я помогу Щелкунчику достать саблю; только вчера я уволил в отставку
    старого полковника, и, значит, его прекрасная, острая сабля ему больше не
    нужна.
   
    Упомянутый полковник проживал на выдаваемую ему Фрицем пенсию в дальнем
    углу, на третьей полке. Фриц достал его оттуда, отвязал и впрямь щегольскую
    серебряную саблю и надел ее Щелкунчику.
   
    На следующую ночь Мари не могла сомкнуть глаз от тревоги и страха. В
    полночь ей послышалась в гостиной какая-то странная суматоха, звяканье и
    шорох. Вдруг раздалось: "Квик!"
   
    - Мышиный Король! Мышиный Король! - крикнула Мари и в ужасе соскочила с
    кровати.
   
    Все было тихо, но вскоре кто-то осторожно постучал в дверь, и послышался
    тоненький голосок:
   
    - Бесценная мадемуазель Штальбаум, откройте дверь и ничего не бойтесь!
    Добрые, радостные вести.
   
    Мари узнала голос молодого Дроссельмейера, накинула юбочку и быстро
    отворила дверь. На пороге стоял Щелкунчик с окровавленной саблей в правой
    руке, с зажженной восковой свечкой - в левой. Увидев Мари, он тотчас же
    опустился на одно колено и заговорил так:
   
    - О прекрасная дама! Вы одна вдохнули в меня рыцарскую отвагу и придали
    мощь моей руке, дабы я поразил дерзновенного, который посмел оскорбить вас.
    Коварный Мышиный Король повержен и купается в собственной крови!
    Соблаговолите милостиво принять трофеи из рук преданного вам до гробовой
    доски рыцаря.
   
    С этими словами Щелкунчик очень ловко стряхнул семь золотых корон Мышиного
    Короля, которые он нанизал на левую руку, и подал Мари, принявшей их с
    радостью.
   
    Щелкунчик встал и продолжал так:
   
    - Ах, моя бесценнейшая мадемуазель Штальбаум! Какие диковинки мог бы я
    показать вам теперь, когда враг повержен, если бы вы соблаговолили пройти
    за мною хоть несколько шагов! О, сделайте, сделайте это, дорогая
    мадемуазель!
   
    КУКОЛЬНОЕ ЦАРСТВО
   
    Я думаю, дети, всякий из вас, ни минуты не колеблясь, последовал бы за
    честным, добрым Щелкунчиком, у которого не могло быть ничего дурного на
    уме. А уж Мари и подавно - ведь она знала, что вправе рассчитывать на
    величайшую благодарность со стороны Щелкунчика, и была убеждена, что он
    сдержит слово и покажет ей много диковинок.
   
    Вот потому она и сказала:
   
    - Я пойду с вами, господин Дроссельмейер, но только недалеко и ненадолго,
    так как я совсем еще не выспалась.
   
    - Тогда, - ответил Щелкунчик, - я выберу кратчайшую, хотя и не совсем
    удобную дорогу.
   
    Он пошел вперед. Мари - за ним. Остановились они в передней, у старого
    огромного платяного шкафа. Мари с удивлением заметила, что дверцы, обычно
    запертые на замок, распахнуты; ей хорошо было видно отцовскую дорожную
    лисью шубу, которая висела у самой дверцы. Щелкунчик очень ловко
    вскарабкался по выступу шкафа и схватил большую кисть, болтавшуюся на
    толстом шнуре сзади на шубе. Он изо всей силы дернул кисть, и тотчас из
    рукава шубы спустилась изящная лесенка кедрового дерева.
   
    - Не угодно ли вам подняться, драгоценнейшая мадемуазель Мари? - спросил
    Щелкунчик.
   
    Мари так и сделала. И не успела она подняться через рукав, не успела
    выглянуть из-за воротника, как ей навстречу засиял ослепительный свет, и
    она очутилась на прекрасном, благоуханном лугу, который весь искрился,
    словно блестящими драгоценными камнями.
   
    - Мы на Леденцовом лугу, - сказал Щелкунчик. - А сейчас пройдем в те ворота.
   
    Только теперь, подняв глаза, заметила Мари красивые ворота, возвышавшиеся в
    нескольких шагах от нее посреди луга: казалось, что они сложены из белого и
    коричневого, испещренного крапинками мрамора. Когда же Мари подошла
    поближе, она увидела, что это не мрамор, а миндаль в сахаре и изюм, почему
    и ворота, под которыми они прошли, назывались, по уверению Щелкунчика,
    Миндально-Изюмовыми воротами. На боковой галерее этих ворот, по-видимому,
    сделанной из ячменного сахара, шесть обезьянок в красных куртках составили
    замечательный турецкий военный оркестр, который играл так хорошо, что Мари,
    сама того не замечая, шла все дальше и дальше по мраморным плитам,
    прекрасно сделанным из сахара, сваренного с пряностями.
   
    Вскоре ее овеяли сладостные ароматы, которые струились из чудесной рощицы,
    раскинувшейся по обеим сторонам. Темная листва блестела и искрилась так
    ярко, что ясно были видны золотые и серебряные плоды, висевшие на
    разноцветных стеблях, и банты, и букеты цветов, украшавшие стволы и ветви,
    словно веселых жениха и невесту и свадебных гостей. При каждом дуновении
    зефира, напоенного благоуханием апельсинов, в ветвях и листве поднимался
    шелест, а золотая мишура хрустела и трещала, словно ликующая музыка,
    которая увлекала сверкающие огоньки, и они плясали и прыгали.
   
    - Ах, как здесь чудесно! - воскликнула восхищенная Мари.
   
    - Мы в Рождественском лесу, любезная мадемуазель, - сказал Щелкунчик.
   
    - Ах, как бы мне хотелось побыть здесь! Тут так чудесно! - снова
    воскликнула Мари.
   
    Щелкунчик ударил в ладоши, и тотчас же явились крошечные пастухи и
    пастушки, охотники и охотницы, такие нежные и белые, что можно было
    подумать, будто они из чистого сахара. Хотя они и гуляли по лесу, Мари их
    раньше почему-то не заметила. Они принесли чудо какое хорошенькое золотое
    кресло, положили па него белую подушку из пастилы и очень любезно
    пригласили Мари сесть. И сейчас же пастухи и пастушки исполнили прелестный
    балет, а охотники тем временем весьма искусно трубили в рога. Затем все
    скрылись в кустарнике.
   
    - Простите, дорогая мадемуазель Штальбаум, - сказал Щелкунчик, - простите
    за такие жалкие танцы. Но это танцоры из нашего кукольного балета - они
    только и знают что повторять одно и то же. А теперь не угодно ли вам
    пожаловать дальше?
   
    - Да что вы, балет был просто прелесть какой и мне очень понравился! -
    сказала Мари, вставая и следуя за Щелкунчиком.
   
    Они шли вдоль ручья, бегущего с нежным журчанием и лепетом и наполнявшего
    своим чудным благоуханием весь лес.
   
    - Это Апельсиновый ручей, - ответил Щелкунчик на расспросы Мари, - но, если
    не считать его прекрасного аромата, он не может сравниться ни по величине,
    ни по красоте с Лимонадной рекой, которая, подобно ему, вливается в озеро
    Миндального Молока.
   
    И в самом деле, вскоре Мари услышала более громкий плеск и журчание и
    увидела широкий лимонадный поток, который катил свои гордые светло-желтые
    волны среди сверкающих, как изумруды, кустов. Необыкновенно бодрящей
    прохладой, услаждающей грудь и сердце, веяло от прекрасных вод. Неподалеку
    медленно текла темно-желтая река, распространявшая необычайно сладкое
    благоухание, а на берегу сидели красивые дети, которые удили маленьких
    толстых рыбок и тут же поедали их. Подойдя ближе, Мари заметила, что рыбки
    были похожи на ломбардские орехи. Немножко подальше па берегу раскинулась
    очаровательная деревушка. Дома, церковь, дом пастора, амбары были
    темно-коричневые с золотыми кровлями, а многие стены были расписаны так
    пестро, словно на них налепили миндалины и лимонные цукаты.
   
    - Это село Пряничное, - сказал Щелкунчик, - расположенное на берегу Медовой
    реки. Народ в нем живет красивый, но очень сердитый, так как все там
    страдают зубной болью. Лучше мы туда не пойдем.
   
    В то же мгновение Мари заметила красивый городок, в котором все дома сплошь
    были пестрые и прозрачные. Щелкунчик направился прямо туда, и вот Мари
    услышала беспорядочный веселый гомон и увидела тысячу хорошеньких
    человечков, которые разбирали доверху нагруженные телеги, теснившиеся на
    базаре. А то, что они доставали, напоминало пестрые разноцветные бумажки и
    плитки шоколада.
   
    - Мы в Конфетенхаузене, - сказал Щелкунчик, - сейчас как раз прибыли
    посланцы из Бумажного королевства и от Шоколадного короля. Не так давно
    бедным конфетенхаузенцам угрожала армия комариного адмирала, поэтому они
    покрывают свои дома дарами Бумажного государства и возводят укрепления из
    прочных плит, присланных Шоколадным королем. Но, бесценная мадемуазель
    Штальбаум, мы не можем посетить все городки и деревушки страны - в столицу,
    в столицу!
   
    Щелкунчик заторопился дальше, а Мари, сгорая от нетерпения, не отставала от
    него. Вскоре повеяло дивным благоуханием роз, и все словно озарилось нежно
    мерцающим розовым сиянием. Мари заметила, что это был отблеск розово-алых
    вод, со сладостно-мелодичным звуком плескавшихся и журчавших у ее ног.
    Волны все прибывали и прибывали и наконец превратились в большое прекрасное
    озеро, по которому плавали чудесные серебристо-белые лебеди с золотыми
    ленточками на шее и пели прекрасные песни, а бриллиантовые рыбки, словно в
    веселой пляске, ныряли и кувыркались в розовых волнах.
   
    - Ах, - в восторге воскликнула Мари, - да ведь это же то самое озеро, какое
    пообещал мне сделать крестный! А я - та самая девочка, которая должна была
    забавляться с миленькими лебедями.
   
    Щелкунчик улыбнулся так насмешливо, как еще ни разу не улыбался, а потом
    сказал:
   
    - Дяде никогда не смастерить ничего подобного. Скорее вы, милая мадемуазель
    Штальбаум... Но стоит ли над этим раздумывать! Лучше переправимся по
    Розовому озеру на ту сторону, в столицу.
   
    СТОЛИЦА
   
    Щелкунчик снова захлопал с ладоши. Розовое озеро зашумело сильнее, выше
    заходили волны, и Мари заметила вдали двух золотых дельфинов, впряженных в
    раковину, сиявшую яркими, как солнце, драгоценными камнями. Двенадцать
    очаровательных арапчат в шапочках и передниках, сотканных из радужных
    перышек колибри, соскочили на берег и, легко скользя по волнам, перенесли
    сначала Мари, а потом Щелкунчика в раковину, которая сейчас же понеслась по
    озеру.
   
    Ах, как чудно было плыть в раковине, овеваемой благоуханием роз, омываемой
    розовыми волнами! Золотые дельфины подняли морды и принялись выбрасывать
    хрустальные струи высоко вверх, а когда эти струи ниспадали с вышины
    сверкающими и искрящимися дугами, чудилось, будто поют два прелестных,
    нежно-серебристых голоса:
   
    "Кто озером плывет? Фея вод! Комарики, ду-ду-ду! Рыбки, плеск-плеск-плеск!
    Лебеди, блеск-блеск! Чудо-птичка, тра-ла-ла! Волны, пойте, вея, млея, - к
    нам плывет по розам фея; струйка резвая, взметнись - к солнцу, ввысь!"
   
    Но двенадцати арапчатам, вскочившим сзади в раковину, видимо, совсем не
    нравилось пение водных струй. Они так трясли своими зонтиками, что листья
    финиковых пальм, из которых были сплетены зонтики, мялись и гнулись, а
    арапчата отбивали ногами какой-то неведомый такт и пели:
   
    - Топ-и-тип и тип-и-топ, хлоп-хлоп-хлоп! Мы по водам хороводом! Птички,
    рыбки - на прогулку, вслед за раковиной гулкой! Топ-и-тип и тип-и-топ,
    хлоп-хлоп-хлоп!
   
    - Арапчата очень веселый народ, - сказал несколько смущенный Щелкунчик, -
    но как бы они не взбаламутили мне все озеро!
   
    И правда, вскоре раздался громкий гул, удивительные голоса, казалось, плыли
    над озером. Но Мари не обращала на них внимания, она смотрела в
    благоуханные волны, откуда ей улыбались прелестные девичьи лица.
   
    - Ах, - радостно закричала она, хлопая в ладоши, - поглядите-ка, милый
    господин Дроссельмейер: там принцесса Пирлипат! Она так ласково мне
    улыбается... Да поглядите же, милый господин Дроссельмейер!
   
    Но Щелкунчик печально вздохнул и сказал:
   
    - О бесценная мадемуазель Штальбаум, это не принцесса Пирлипат, это вы.
    Только вы сами, только ваше собственное личико ласково улыбается из каждой
    волны.
   
    Тогда Мари быстро отвернулась, крепко зажмурила глаза и совсем
    сконфузилась. В то же мгновение двенадцать арапчат подхватили ее и отнесли
    из раковины на берег. Она очутилась в небольшом лесочке, который был,
    пожалуй, еще прекраснее, чем Рождественский лес, - так все тут сияло и
    искрилось; особенно замечательны были редкостные плоды, висевшие на
    деревьях, редкостные не только по окраске, но и по дивному благоуханию.
   
    - Мы в Цукатной роще, - сказал Щелкунчик, - а вон там - столица.
   
    Ах, что же увидела Мари! Как мне описать вам. лети, красоту и великолепие
    представшего перед глазами Мари города, который широко раскинулся на
    усеянной цветами роскошной поляне? Он блистал не только радужными красками
    стен и башен, но и причудливой формой строений, совсем не похожих на
    обычные дома. Вместо крыш их осеняли искусно сплетенные венки, а башни были
    увиты такими прелестными пестрыми гирляндами, что и представить себе нельзя.
   
    Когда Мари и Щелкунчик проходили через ворота, которые, казалось, были
    сооружены из миндального печенья и цукатов, серебряные солдатики взяли на
    караул, а человечек в парчовом халате обнял Щелкунчика со словами:
   
    - Добро пожаловать, любезный принц! Добро пожаловать в Конфетенбург!
   
    Мари очень удивилась, что такой знатный вельможа называет господина
    Дроссельмейера принцем. Но тут до них донесся гомон тоненьких голосков,
    шумно перебивавших друг друга, долетели звуки ликования и смеха, пение и
    музыка, и Мари, позабыв обо всем, сейчас же спросила Щелкунчика, что это.
   
    - О любезная мадемуазель Штальбаум, - ответил Щелкунчик, - дивиться тут
    нечему: Конфетенбург - многолюдный, веселый город, тут каждый день веселье
    и шум. Будьте любезны, пойдемте дальше.
   
    Через несколько шагов они очутились на большой, удивительно красивой
    базарной площади. Все дома были украшены сахарными галереями ажурной
    работы. Посередине, как обелиск, возвышался сладкий пирог, обсыпанный
    сахаром, а вокруг из четырех искусно сделанных фонтанов били вверх струи
    лимонада и других вкусных прохладительных напитков. Бассейн был полон
    сбитых сливок, которые так и хотелось зачерпнуть ложкой. Но лучше всего
    были очаровательные человечки, во множестве толпившиеся тут. Они
    веселились, смеялись, шутили и пели; это их веселый гомон Мари слышала еще
    издали. Тут были нарядно разодетые кавалеры и дамы, армяне и греки, евреи и
    тирольцы, офицеры и солдаты, и монахи, и пастухи, и паяцы - словом, всякий
    люд, какой только встречается на белом свете.
   
    В одном месте на углу поднялся страшный гвалт: народ кинулся врассыпную,
    потому что как раз в это время проносили в паланкине Великого Могола,
    сопровождаемого девяноста тремя вельможами и семьюстами невольниками. Но
    надо же было случиться, что на другом углу цех рыбаков, в количестве
    пятисот человек, устроил торжественное шествие, а не беду, турецкому
    султану как раз вздумалось проехаться в сопровождении трех тысяч янычар по
    базару; к тому же прямо на сладкий пирог надвигалась со звонкой музыкой и
    пением "Слава могучему солнцу, слава!" процессия прерванного торжественного
    жертвоприношения. Ну и поднялась же суматоха, толкотня и визг! Вскоре
    послышались стоны, так как в суматохе какой-то рыбак сшиб голову брамину, а
    Великого Могола чуть было не задавил Паяц. Шум становился все бешеней и
    бешеней, уже начались толкотня и драка, но тут человек в парчовом халате,
    тот самый, что у ворот приветствовал Щелкунчика в качестве принца,
    взобрался на пирог и, трижды дернув звонкий колокольчик, трижды громко
    крикнул: "Кондитер! Кондитер! Кондитер!" Сутолока мигом улеглась; всякий
    спасался как мог, и, после того как распутались спутавшиеся шествия, когда
    вычистили перепачкавшегося Великого Могола и снова насадили голову брамину,
    опять пошло шумное веселье.
   
    - В чем тут дело с кондитером, любезный господин Дроссельмейер? - спросила
    Мари.
   
    - Ах, бесценная мадемуазель Штальбаум, кондитером здесь называют неведомую,
    но очень страшную силу, которая, по здешнему поверью, может сделать с
    человеком все, что ей вздумается, - ответил Щелкунчик. - Это тот рок,
    который властвует над этим веселым народцем, и жители так его боятся, что
    одним упоминанием его имени можно угомонить самую большую сутолоку, как это
    сейчас доказал господин бургомистр. Тогда никто уже не помышляет о земном,
    о тумаках и шишках на лбу, всякий погружается в себя и говорит: "Что есть
    человек и во что он может превратиться?"
   
    Громкий крик удивления - нет, крик восторга вырвался у Мари, когда она
    вдруг очутилась перед замком с сотней воздушных башенок, светившимся
    розово-алым сиянием. Там и сям по стенам были рассыпаны роскошные букеты
    фиалок, нарциссов, тюльпанов, левкоев, которые оттеняли ослепительную,
    отливающую алым светом белизну фона. Большой купол центрального здания и
    остроконечные крыши башен были усеяны тысячами звездочек, сверкающих
    золотом и серебром.
   
    - Вот мы и в Марципановом замке, - сказал Щелкунчик.
   
    Мари не отрывала глаз от волшебного дворца, но все же она заметила, что на
    одной большой башне не хватало крыши, над восстановлением которой,
    по-видимому, трудились человечки, стоявшие на помосте из корицы. Не успела
    она задать вопрос Щелкунчику, как он сказал:
   
    - Совсем недавно замку грозила большая беда, а может быть, и полное
    разорение. Великан Сладкоежка проходил мимо. Быстро откусил он крышу вон с
    той башни и принялся уже за большой купол, но жители Конфетенбурга
    умилостивили его, поднеся в виде выкупа четверть города и значительную
    часть Цукатной рощи. Он закусил ими и отправился дальше.
   
    Вдруг тихо зазвучала очень приятная, нежная музыка. Ворота замка
    распахнулись, и оттуда вышли двенадцать крошек пажей с зажженными факелами
    из стеблей гвоздики в руках. Головы у них были из жемчужин, туловища - из
    рубинов и изумрудов, а передвигались они на золотых ножках искусной работы.
    За ними следовали четыре дамы почти такого же роста, как Клерхен, в
    необыкновенно роскошных и блестящих нарядах; Мари мигом признала в них
    прирожденных принцесс. Они нежно обняли Щелкунчика и при этом воскликнули с
    искренней радостью:
   
    - О принц, дорогой принц! Дорогой братец! Щелкунчик совсем растрогался: он
    утирал часто набегавшие на глаза слезы, затем взял Мари за руку и
    торжественно объявил:
   
    - Вот мадемуазель Мари Штальбаум, дочь весьма достойного советника медицины
    и моя спасительница. Не брось она в нужную минуту башмачок, не добудь она
    мне саблю вышедшего на пенсию полковника, меня загрыз бы противный Мышиный
    Король, и я лежал бы уже в могиле. О мадемуазель Штальбаум! Может ли
    сравниться с ней по красоте, достоинствам и добродетели Пирлипат, несмотря
    па то, что та - прирожденная принцесса? Нет, говорю я, нет!
   
    Все дамы воскликнули: "Нет!" - и, рыдая, принялись обнимать Мари:
   
    - О благородная спасительница нашего возлюбленного царственного брата! О
    несравненная мадемуазель Штальбаум!
   
    Затем дамы отвели Мари и Щелкунчика в покои замка, в зал, стены которого
    сплошь были сделаны из переливающегося всеми цветами радуги хрусталя. Но
    что понравилось Мари больше всего - это расставленные там хорошенькие
    стульчики, комодики, письменные столики.
   
    Принцессы уговорили Мари и Щелкунчика присесть и сказали, что они
    собственноручно приготовят им угощение. Они тут же достали разные горшочки
    и мисочки из тончайшего японского фарфора, ложки, ножи, вилки, терки,
    кастрюльки и прочую золотую и серебряную кухонную утварь.
   
    Затем они принесли такие чудесные плоды и сласти, каких Мари и не видывала,
    и очень грациозно принялись выжимать белоснежными ручками фруктовый сок,
    толочь пряности, тереть сладкий миндаль - словом, принялись так славно
    хозяйничать, что Мари поняла, какие они искусницы в кулинарном деле и какое
    роскошное угощение ожидает ее. Прекрасно сознавая, что тоже кое-что в этом
    понимает, Мари втайне желала сама принять участие в занятии принцесс. Самая
    красивая из сестер Щелкунчика, словно угадав тайное желание Мари, протянула
    ей маленькую золотую ступку и сказала:
   
    - Милая моя подружка, бесценная спасительница брата, потолки немножко
    карамелек.
   
    Пока Мари весело стучала пестиком, так что ступка звенела мелодично и
    приятно, не хуже прелестной песенки, Щелкунчик начал подробно рассказывать
    о страшной битве с полчищами Мышиного Короля, о том, как он потерпел
    поражение из-за трусости своих войск, как потом Мышиный Король во что бы то
    ни стало хотел загрызть его, как Мари пришлось пожертвовать многими ее
    подданными, которые были у нее на службе...
   
    Во время рассказа Мари чудилось, будто слова Щелкунчика и даже ее
    собственные удары пестиком звучат все глуше, все невнятнее, и вскоре глаза
    ее застлала серебряная пелена - словно поднялись легкие клубы тумана, в
    которые погрузились принцессы... пажи... Щелкунчик... она сама... Где-то
    что-то шелестело, журчало и пело; странные звуки растворялись вдали.
    Вздымающиеся волны несли Мари все выше и выше... выше и выше... выше и
    выше...
   
   
   
   
   
   
   



Обсудить на форуме




Подбор причесок