Сказки для детей



СКАЗКА О МОЛОДИЛЬНЫХ ЯБЛОКАХ И ЖИВОЙ ВОДЕ


В некотором царстве, в некотором государстве жил да был царь, и было у него три сына: старшего звали Федором, второго Василием, а младшего Иваном.
   
   Царь очень устарел и глазами обнищал, а слыхал он, что за тридевять земель, в тридесятом царстве есть сад с молодильными яблоками и колодец с живой водой. Если съесть старику это яблоко — помолодеет, а водой этой умыть глаза слепцу — будет видеть.
   
   Царь собирает пир на весь мир, зовет на пир князей и бояр и говорит им:
   
   — Кто бы, ребятушки, выбрался из избранников, выбрался из охотников, съездил за тридевять земель, в тридесятое царство, привез бы молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому седоку полцарства отписал.
   
   Тут больший стал хорониться за середнего, а середний за меньшого, а от меньшого ответу нет.
   
   Выходит царевич Федор и говорит;
   
   — Неохота нам в люди царство отдавать. Я поеду в эту дорожку, привезу тебе, царю-батюшке, молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец.
   
   Пошел Федор-царевич на конюший двор, выбирает себе коня неезженого, уздает узду неузданную, берет плетку нехлестанную, кладет двенадцать подпруг с подпругою — не ради красы, а ради крепости... Отправился Федор-царевич в дорожку. Видели, что садился, а не видели, в кою сторону укатился...
   
   Ехал он близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли, ехал день до вечеру—красна солнышка до закату. И доезжает до росстаней, до трех дорог. Лежит на росстанях плита-камень, на ней надпись написана:
   
   "Направо поедешь—себя спасать, коня потерять. Налево поедешь—коня спасать, себя потерять. Прямо поедешь — женату быть".
   
   Поразмыслил Федор-царевич; "Давай поеду, где женату быть".
   
   И повернул на ту дорожку, где женатому быть. Ехал, ехал и доезжает до терема под золотой крышей. Тут выбегает прекрасная девица и говорит ему:
   
   — Царский сын, я тебя из седла выну, иди со мной хлеба-соли откушать и спать-почивать.
   
   — Нет, девица, хлеба-соли я не хочу, а сном мне дороги не скоротать. Мне надо вперед двигаться.
   
   — Царский сын, не торопись ехать, а торопись делать, что тебе любо-дорого.
   
   Тут прекрасная девица его из седла вынула и в терем повела. Накормила его, напоила и спать на кровать положила.
   
   Только лег Федор-царевич к стенке, эта девица живо кровать повернула, он и полетел в подполье, в яму глубокую...
   
   Долго ли, коротко ли — царь опять собирает пир, зовет князей и бояр и говорит им:
   
   — Вот, ребятушки, кто бы выбрался из охотников — привезти мне молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому седоку полцарства отписал.
   
   Тут опять больший хоронится за середнего, а середний за меньшого, а от меньшого ответу нет.
   
   Выходит второй сын, Василий-царевич:
   
   — Батюшка, неохота мне царство в чужие руки отдавать. Я поеду в дорожку, привезу эти вещи, сдам тебе в руки.
   
   Идет Василий-царевич на конюший двор, выбирает коня неезженого, уздает узду неузданную, берет плетку нехлестанную, кладет двенадцать подпруг с подпругою.
   
   Поехал Василий-царевич. Видели, как садился, а не видели, в кою сторону укатился... Вот он доезжает до росстаней, где лежит плита-камень, и видит:
   
   "Направо поедешь—себя спасать, коня потерять. Налево поедешь — коня спасать, себя потерять. Прямо поедешь—женату быть".
   
   Думал, думал Василий-царевич и поехал дорогой, где женатому быть. Доехал до терема с золотой крышей. Выбегает к нему прекрасная девица и просит его откушать хлеба-соли и лечь опочивать.
   
   — Царский сын, не торопись ехать, а торопись делать, что тебе любо-дорого...
   
   Тут она его из седла вынула, в терем повела, накормила, напоила и спать положила.
   
   Только Василий-царевич лег к стенке, она опять повернула кровать, и он полетел в подполье.
   
   А там спрашивают:
   
   — Кто летит?
   
   — Василий-царевич. А кто сидит?
   
   — Федор-царевич.
   
   — Вот, братан, попали!
   
   Долго ли, коротко ли — в третий раз царь собирает пир, зовет князей и бояр:
   
   — Кто бы выбрался из охотников привезти молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому седоку полцарства отписал.
   
   Тут опять больший хоронится за середнего, середний за меньшого, а от меньшого ответу нет.
   
   Выходит Иван-царевич и говорит:
   
   — Дай мне, батюшка, благословеньице, с буйной головы до резвых ног, ехать в тридесятое царство — поискать тебе молодильных яблок и живой воды, да поискать еще моих братцев.
   
   Дал ему царь благословеньице. Пошел Иван-царевич в конюший двор—выбрать себе коня по разуму. На которого коня ни взглянет, тот дрожит, на которого руку положит — тот с ног валится...
   
   Не мог выбрать Иван-царевич коня по разуму. Идет, повесил буйну голову. Навстречу ему бабушка-задворенка.
   
   — Здравствуй, дитятко, Иван-царевич. Что ходишь кручинен-печален?
   
   — Как же мне, бабушка, не печалиться — не могу найти коня по разуму.
   
   — Давно бы ты меня спросил. Добрый конь стоит закованный в погребу, на цепи железной. Сможешь его взять — будет тебе конь по разуму.
   
   Приходит Иван-царевич к погребу, пнул плиту железную, свернулась плита с погреба. Вскочил ко добру коню, стал ему конь своими передними ногами на плечи. Стоит Иван-царевич—не шелохнется. Сорвал конь железную цепь, выскочил из погреба и Ивана-царевича вытащил. И тут Иван-царевич его обуздал уздою неузданной, оседлал седельцем неезженым, наложил двенадцать подпруг с подпругою — не ради красы, ради славушки молодецкой.
   
   Отправился Иван-царевич в путь-дорогу. Видели, что садился, а не видели, в кою сторону укатился... Доехал он до росстаней и поразмыслил:
   
   "Направо ехать — коня потерять, — куда мне без коня-то? Прямо ехать — женату быть, — не за тем я в путь-дорогу выехал. Налево ехать — коня спасти, — это дорога самая лучшая для меня".
   
   И поворотил он по той дороге, где коня спасти — себя потерять.
   
   Ехал он долго ли, коротко ли, низко ли, высоко ли, по зеленым лугам, по каменным горам, ехал день до вечеру—красна солнышка до закату — и наезжает на избушку.
   
   Стоит избушка на курьей ножке, об одном окошке.
   
   — Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! Как мне в тебя зайти, так и выйти.
   
   Избушка повернулась к лесу задом, к Ивану-царевичу передом. Зашел он в нее, а там сидит баба-яга, старых лет. Шелковый кудель мечет, а нитки через грядки * бросает.
   
   — фу, фу, — говорит, — русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам пришел.
   
   А Иван-царевич ей:
   
   — Ах ты, баба-яга, костяная нога, не поймавши птицу — теребишь, не узнавши молодца — хулишь. Ты бы сейчас вскочила да меня, добра молодца, дорожного человека, накормила, напоила и для ночи постелю собрала. Я бы улегся, ты бы села к изголовью, стала бы спрашивать, а я бы стал сказывать—чей да откуда.
   
   Вот баба-яга это дело все справила — Ивана-царевича накормила, напоила и на постелю уложила. Села к изголовью и стала спрашивать:
   
   — Чей ты, дорожный человек, добрый молодец, да откуда? Какой ты земли? Какого отца, матери сын?
   
   — Я, бабушка, из такого-то царства, из такого-то государства, царский сын Иван-царевич. Еду за тридевять земель, за тридевять озер, в тридесятое царство за живой водой и молодильными яблоками.
   
   — Ну, дитя мое милое, далеко же тебе ехать: живая вода и мелодильные яблоки — у сильной богатырки, девицы Синеглазки, она мне родная племянница. Не знаю, получишь ли ты добро...
   
   — А ты, бабушка, дай свою голову моим могутным плечам, направь меня на ум-разум.
   
   — Много молодцев проезживало, да не много вежливо говаривало. Возьми, дитятко, моего коня. Мой конь будет бойчее, довезет он тебя до моей середней сестры, она тебя научит.
   
   Иван-царевич поутру встает ранехонько, умывается белешенько. Благодарит бабу-ягу за ночлег и поехал на ее коне.
   
   — Грядка, гряда — перекладина в избе.
   
   Вдруг он и говорит коню:
   
   — Стой! Перчатку обронил.
   
   А конь отвечает:
   
   — В кою пору ты говорил, я уже двести верст проскакал...
   
   Едет Иван-царевич близко ли, далеко ли. День до ночи коротается. И завидел он впереди избушку на курьей ножке, об одном окошке.
   
   — Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! Как мне в тебя зайти, так и выйти.
   
   Избушка повернулась к лесу задом, к нему передом.
   
   Вдруг слышно — конь заржал, и конь под Иваном-царевичем откликнулся.
   
   Кони-то были одностадные.
   
   Услышала это баба-яга — еще старее той — и говорит:
   
   — Приехала ко мне, видно, сестрица в гости. И выходит на крыльцо:
   
   — Фу, фу, русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам пришел.
   
   А Иван-царевич ей:
   
   — Ах ты, баба-яга, костяная нога, встречай гостя по платью, провожай по уму. Ты бы моего коня убрала, меня бы, добра молодца, дорожного человека, накорми ла, напоила и спать уложила...
   
   Баба-яга это дело все справила — коня убрала, а Ивана-царевича накормила, напоила, на постель уложила и стала спрашивать, кто он да откуда и куда путь держит.
   
   — Я, бабушка, из такого-то царства, из такого-то государства, царский сын Иван-царевич. Еду за живой водой и молодильными яблоками к сильной богатырке, девице Синеглазке...
   
   — Ну, дитя милое, не знаю, получишь ли ты добро. Мудро тебе, мудро добраться до девицы Синеглазки!
   
   — А ты, бабушка, дай свою голову моим могутным плечам, направь меня на ум-разум.
   
   — Много молодцев проезживало, да не много вежливо говаривало. Возьми, дитятко, моего коня, поезжай к моей старшей сестре. Она лучше меня научит, что делать.
   
   Вот Иван-царевич заночевал у этой старухи, поутру встает ранехонько, умывается белешенько. Благодарит бабу-ягу за ночлег и поехал на ее коне, А этот конь еще бойчей того,
   
   Вдруг Иван-царевич говорит:
   
   — Стой! Перчатку обронил.
   
   А конь отвечает:
   
   — В кою пору ты говорил, я уже триста верст проскакал.
   
   Не скоро дело делается, скоро сказка сказывается. Едет Иван-царевич день до вечера—красна солнышка до закату. Наезжает на избушку на курьей ножке, об одном окошке.
   
   — Избушка, избушка, обернись к лесу задом, ко мне передом! Мне не век вековать, а одну ночь ночевать.
   
   Вдруг заржал конь, и под Иваном-царевичем конь откликнулся. Выходит на крыльцо баба-яга, старых лет, еще старее той. Поглядела — конь ее сестры, а седок чужестранный, молодец прекрасный...
   
   Тут Иван-царевич вежливо ей поклонился и ночевать попросился. Делать нечего! Ночлега с собой не возят — ночлег каждому: и пешему, и конному, и бедному, и богатому.
   
   Баба-яга все дело справила—коня убрала, а Ивана царевича накормила, напоила и стала спрашивать, кто он да откуда и куда путь держит.
   
   — Я, бабушка, такого-то царства, такого-то государства, царский сын Иван-царевич. Был у твоей младшей сестры, она послала к середней, а середняя сестра к тебе послала. Дай свою голову моим могутным плечам, направь меня на ум-разум, как мне добыть у девицы Синеглазки живой воды и молодильных яблок.
   
   — Так и быть, помогу я тебе, Иван-царевич. Девица Синеглазка, моя племянница, — сильная и могучая богатырка. Вокруг ее царства — стена три сажени вышины, сажень толщины, у ворот стража — тридцать богатырей. Тебя и в ворота не пропустят. Надо тебе ехать в середину ночи, ехать на моем добром коне. Доедешь до стены — и бей коня по бокам плетью нехлестанной. Конь через стену перескочит. Ты коня привяжи и иди в сад. Увидишь яблоню с молодильными яблоками, а под яблоней колодец. Три яблока сорви, а больше не бери. И зачерпни из колодца живой воды кувшинец о двенадцати рылец. Девица Синеглазка будет спать, ты в терем к ней не заходи, а садись на коня и бей его по крутым бокам. Он тебя через стену перенесет.
   
   Иван-царевич не стал ночевать у этой старухи, а сел на ее доброго коня и поехал в ночное время. Этот конь доскакивает, мхи-болота перескакивает, реки, озера хвостом заметает.
   
   Долго ли, коротко ли, низко ли, высоко ли, доезжает Иван-царевич в середине ночи до высокой стены. У ворот стража спит—тридцать могучих богатырей. Прижимает он своего доброго коня, бьет его плетью нехлестанной. Конь осерчал и перемахнул через стену. Слез Иван-царевич с коня, входит в сад и видит — стоит яблоня с серебряными листьями, золотыми яблоками, а под яблоней колодец. Иван-царевич сорвал три яблока, а больше не стал брать, да зачерпнул из колодца живой воды кувшинец о двенадцати рылец. И захотелось ему самою увидать сильную, могучую богатырку, девицу Синеглазку.
   
   Входит Иван-царевич в терем, а там спят по одну сторону шесть полениц—девиц-богатырок и по другую сторону шесть, а посредине разметалась девица Синеглазка, спит, как сильный речной порог шумит.
   
   Не стерпел Иван-царевич, приложился, поцеловал ее и вышел.
   
   Сел на доброго коня, а конь говорит ему человеческим голосом:
   
   — Не послушался ты, Иван-царевич, вошел в терем к девице Синеглазке! Теперь мне стены не перескочить.
   
   Иван-царевич бьет коня плетью нехлестанной.
   
   — Ах ты, конь, волчья сыть, травяной мешок, нам здесь не ночь ночевать, а голову потерять!
   
   Осерчал конь пуще прежнего и перемахнул через стену, да задел об нее одной подковой — на стене струны запели и колокола зазвонили.
   
   Девица Синеглазка проснулась да увидала покражу:
   
   — Вставайте, у нас покража большая!
   
   Велела она оседлать своего богатырского коня и кинулась с двенадцатью поленицами в погоню за Иваном-царевичем.
   
   Гонит Иван-царевич во всю прыть лошадиную, а девица Синеглазка гонит за ним. Доезжает он до старшей бабы-яги, а у нее уже конь выведенный, готовый. Он — со своего коня да на этого и опять вперед погнал... Иван-то царевич за дверь, а девица Синеглазка — в дверь и спрашивает у бабы-яги:
   
   — Бабушка, здесь зверь не прорыскивал ли?
   
   — Нет, дитятко.
   
   — Бабушка, здесь молодец не проезживал ли?
   
   — Нет, дитятко. А ты с пути-дороги поешь молочка.
   
   — Поела бы я, бабушка, да долго корову доить.
   
   — Что ты, дитятко, живо справлюсь...
   
   Пошла баба-яга доить корову—доит, не торопится. Поела девица Синеглазка молочка и опять погнала за Иваном-царевичем.
   
   Доезжает Иван-царевич до середней бабы-яги, коня сменил и опять погнал. Он — за дверь, а девица Синеглазка в дверь:
   
   — Бабушка, не прорыскивал ли зверь, не проезжал ли добрый молодец?
   
   — Нет, дитятко. А ты бы с пути-дороги поела блинков.
   
   — Да ты долго печь будешь.
   
   — Что ты, дитятко, живо справлю...
   
   Напекла баба-яга блинков—печет, не торопится.
   
   Девица Синеглазка поела и опять погнала за Иваном-царевичем.
   
   Он доезжает до младшей бабы-яги, слез с коня, сел на своего коня богатырского и опять погнал. Он — за дверь, девица Синеглазка — в дверь и спрашивает у бабы-яги, не проезжал ли добрый молодец.
   
   — Нет, дитятко. А ты бы с пути-дороги в баньке попарилась. !
   
   — Да ты долго топить будешь.
   
   — Что ты, дитятко, живо справлю...
   
   Истопила баба-яга баньку, все изготовила. Девица Синеглазка, попарилась, обкатилась и опять погнала в сугон (в погоню). Конь ее с горки на горку поскакивает, реки, озера хвостом заметает. Стала она Ивана-царевича настигать.
   
   Он видит за собой погоню: двенадцать богатырок с тринадцатой — девицей Синеглазкой — ладят на него наехать, с плеч голову снять. Стал он коня приостанавливать, девица Синеглазка наскакивает и кричит ему:
   
   — Что ж ты, вор, без спросу из моего колодца пил да колодец не прикрыл!
   
   А он ей:
   
   — Что ж, давай разъедемся на три прыска (мах, скок) лошадиных, давай силу пробовать.
   
   Тут Иван-царевич и девица Синеглазка заскакали на три прыска лошадиных, брали палицы боевые, копья долгомерные, сабельки острые. И съезжались три раза, палицы поломали, копья-сабли исщербили — не могли друг друга с коня сбить. Незачем стало им на добрых конях разъезжаться, соскочили они с коней и схватились в охапочку.
   
   Боролись с утра до вечера — красна солнышка до закату. У Ивана-царевича резва ножка подвернулась, упал он на сыру землю. Девица Синеглазка стала коленкой на его белу грудь и вытаскивает кинжалище булатный — пороть ему белу грудь. Иван-царевич и говорит ей:
   
   — Не губи ты меня, девица Синеглазка, лучше возьми за белые руки, подними со сырой земли, поцелуй в уста сахарные.
   
   Тут девица Синеглазка подняла Ивана-царевича со сырой земли и поцеловала в уста сахарные. И раскинули они шатер в чистом поле, на широком раздолье, на зеленых лугах. Тут они гуляли три дня и три ночи. Здесь они и обручились и перстнями обменялись.
   
   Девица Синеглазка ему говорит:
   
   — Я поеду домой — и ты поезжай домой, да смотри, никуда не сворачивай... Через три года жди меня в своем царстве.
   
   Сели они на коней и разъехались... Долго ли, коротко ли — не скоро дело делается, скоро сказка сказывается,—доезжает Иван-царевич до росстаней, до трех дорог, где плита-камень, и думает:
   
   "Вот хорошо! Домой еду, а братья мои пропадают без вести".
   
   И не послушался он девицы Синеглазки, своротил на ту дорогу, где женатому быть... И наезжает на терем под золотой крышей. Тут под Иваном-царевичем конь заржал, и братьевы кони откликнулись. Кони-то были одностадные...
   
   Иван-царевич взошел на крыльцо, стукнул кольцом—маковки на тереме зашатались, оконницы покривились. Выбегает прекрасная девица.
   
   — Ах, Иван-царевич, давно я тебя поджидаю! Иди со мной хлеба-соли откушать и спать-почивать.
   
   Повела его в терем и стала потчевать. Иван-царевич не столько ест, сколько под стол кидает, не столько пьет, сколько под стол льет. Повела его прекрасная девица в спальню:
   
   — Ложись, Иван-царевич, спать-почивать. А Иван-царевич столкнул ее на кровать, живо кровать повернул, девица и полетела в подполье, в яму глубокую.
   
   Иван-царевич наклонился над ямой и кричит;
   
   — Кто там живой?
   
   А из ямы отвечают:
   
   — Федор-царевич да Василий-царевич.
   
   Он их из ямы вынул — они лицом черны, землей уж стали порастать. Иван-царевич умыл братьев живой — стали они опять прежними.
   
   Сели они на коней и поехали... Долго ли, коротко ли, жали до росстаней. Иван-царевич и говорит братьям:
   
   — Покараульте моего коня, а я лягу отдохну.
   
   Лег он на шелковую траву и богатырским сном заснул.
   
   Федор-царевич и говорит Василию-царевичу:
   
   — Вернемся мы без живой воды, без молодильных яблок — будет нам мало чести, нас отец пошлет гусей пасти...
   
   Василий-царевич отвечает:
   
   — Давай Ивана-царевича в пропасть спустим, а эти вещи возьмем и отцу в руки отдадим.
   
   Вот они у него из-за пазухи вынули молодильные яблоки и кувшин с живой водой, а его взяли и бросили а пропасть. Иван-царевич летел туда три дня и три ночи.
   
   Упал Иван-царевич на самое взморье, опамятовался и видит: только небо и вода, и под старым дубом у моря птенцы пищат — бьет их погода.
   
   Иван-царевич снял с себя кафтан и птенцов покрыл, и сам укрылся под дуб.
   
   Унялась погода, летит большая птица Нагай. Прилетела, под дуб села и спрашивает птенцов:
   
   — Детушки мои милые, не убила ли вас погодушка-ненастье?
   
   — Не кричи, мать, нас сберег русский человек, своим кафтаном укрыл.
   
   Птица Нагай спрашивает Ивана-царевича:
   
   — Для чего ты сюда попал, милый человек?
   
   — Меня родные братья в пропасть бросили за молодильные яблоки да за живую воду.
   
   — Ты моих детей сберег, спрашивай у меня, чего хочешь: злата ли, серебра ли, камня ли драгоценного.
   
   — Ничего, Нагай-птица, мне не надо: ни злата, ни серебра, ни камня драгоценного. А нельзя ли мне попасть в родную сторону?
   
   Нагай-птица ему отвечает:
   
   — Достань мне два чана — пудов по двенадцати — мяса.
   
   Вот Иван-царевич настрелял на взморье гусей, лебедей, в два чана поклал, поставил один чан Нагай-птице на правое плечо, а другой чан—на левое, сам сел ей на хребет. Стал птицу Нагай кормить, она поднялась и летит в вышину.
   
   Она летит, а он ей подает да подает... Долго ли, коротко ли так летели, скормил Иван-царевич оба чана. А птица Нагай опять оборачивается. Он взял нож, отрезал у себя кусок с ноги и Нагай-птице подал. Oна летит, летит и опять оборачивается. Он с другой ноги срезал мясо и подал. Вот уже недалеко лететь осталось. Нагай-птица опять оборачивается. Он с груди у себя мясо срезал и ей подал.
   
   Тут Нагай-птица донесла Ивана-царевича до родной стороны.
   
   — Хорошо ты кормил меня всю дорогу, но слаще последнего кусочка отродясь не едала.
   
   Иван-царевич ей и показывает раны. Нагай-птица рыгнула, три куска вырыгнула:
   
   — Приставь на место.
   
   Иван-царевич приставил — мясо и приросло к костям.
   
   — Теперь слезай с меня, Иван-царевич, я домой полечу.
   
   Поднялась Нагай-птица в вышину, а Иван-царевич пошел путем-дорогой на родную сторону.
   
   Пришел он в столицу и узнает, что Федор-царевич и Василий-царевич привезли отцу живой воды и молодильных яблок и царь исцелился; по-прежнему стал здоровьем крепок и глазами зорок.
   
   Не пошел Иван-царевич к отцу, к матери, а собрал он пьяниц, кабацкой голи и давай гулять по кабакам.
   
   В ту пору за тридевять земель, в тридесятом царстве сильная богатырка Синеглазка родила двух сыновей.
   
   Они растут не по дням, а по часам.
   
   Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается — прошло три года. Синеглазка взяла сыновей, собрала войско и пошла искать Ивана-царевича.
   
   Пришла она в его царство и в чистом поле, в широком раздолье, на зеленых лугах раскинула шатер белополотняный. От шатра дорогу устелила сукнами цветными. И посылает в столицу царю сказать:
   
   — Царь, отдай царевича. Не отдашь — все царство потопчу, пожгу, тебя в полон возьму.
   
   Царь испугался и посылает старшего—Федора-царевича. Идет Федор-царевич по цветным сукнам, подходит к шатру белополотняному. Выбегают два мальчика:
   
   — Матушка, матушка, это не наш ли батюшка идет?
   
   — Нет, детушки, это ваш дяденька.
   
   — А что прикажешь с ним делать?
   
   — А вы, детушки, угостите его хорошенько.
   
   Тут эти двое пареньков взяли трости и давай хлестать Федора-царевича пониже спины. Били, били, он едва ноги унес.
   
   А Синеглазка опять посылает к царю:
   
   — Отдай царевича...
   
   Пуще испугался царь и посылает середнего - Василия-царевича. Он приходит к шатру. Выбегают два мальчика:
   
   — Матушка, матушка, это не наш ли батюшка идет?
   
   — Нет, детушки, это ваш дяденька. Угостите его хорошенько.
   
   Двое пареньков опять давай дядю тростями чесать. Били, били, Василий-царевич едва ноги унес. А Синеглазка в третий раз посылает к царю:
   
   — Ступайте ищите третьего сынка, Ивана-царевича. Не найдете — все царство потопчу, пожгу.
   
   Царь еще пуще испугался, посылает за Федором-царевичем и Василием-царевичем, велит им найти брата, Ивана-царевича. Тут братья упали отцу в ноги и во всем повинились: как у сонного Ивана-царевича взяли живую воду и молодильные яблоки, а самого бросили в пропасть.
   
   Услышал это царь и залился слезами. А в ту пору Иван-царевич сам идет к Синеглазке и с ним идет голь кабацкая. Они под ногами сукна рвут и в стороны мечут.
   
   Подходит он к белополотняному шатру. Выбегают два мальчика:
   
   — Матушка, матушка, к нам какой-то пьяница идет с голью кабацкой!
   
   А Синеглазка им:
   
   — Возьмите его за белые руки, ведите в шатер. Это ваш родной батюшка. Он безвинно три года страдал.
   
   Тут Ивана-царевича взяли за белые руки, ввели в шатер. Синеглазка его умыла и причесала, одежу на нем сменила и спать уложила. А голи кабацкой по стаканчику поднесла, и они домой отправились.
   
   На другой день Синеглазка и Иван-царевич приехали во дворец. Тут начался пир на весь мир — честным пирком да и за свадебку. Федору-царевичу и Василию-царевичу мало было чести, прогнали их со двора — ночевать где ночь, где две, а третью и ночевать негде...
   
   Иван-царевич не остался здесь, а уехал с Синеглазкой в ее девичье царство.
   
   Тут и сказке конец.
   
   



Обсудить на форуме




Подбор причесок